Глава 14

Признаться, я ждал этого момента безобразно долго. Настолько, что даже потерял веру в то, что однажды это случится. И чем ближе подходил финал, чем отчётливее я понимал, насколько всё филигранно встаёт на свои места, тем явственнее мне хотелось прочувствовать уже полностью готовый результат, выдохнуть, сказать себе: «Ну, теперь-то с этим покончено!». Не уверен, что моё сравнение будет корректным, я никогда не был женщиной (возможно, в одной из прошлых жизней, но это не в счёт), и уж тем более я никогда не бывал беременной женщиной, но мне почему-то кажется, что нечто подобное происходит и с будущими роженицами. К концу беременности наступает некая усталость от долгого вынашивания, ожидания, переживаний, настолько, что хочется уже поскорее родить, а там уж — разберёмся.

О чём-то подобном мне как-то рассказывала Сара:

— На девятом месяце я буквально считала дни. И даже хотела, молилась, чтобы роды начались как можно раньше. Знаю, так плохо говорить, но мне было почти всё равно, что есть «правильные» недели — наиболее благоприятные, но до них было ещё настолько далеко, что я согласна была разродиться и в «неправильную» неделю. Вроде бы уже можно привыкнуть за столько-то времени, смириться и даже не обращать внимание на происходящее. Но, наверное, когда ты понимаешь, что состояние это конечное, что так не будет всегда, и приблизительно знаешь время завершения, ожидание начинает давить чересчур сильно, гипер-сильно. И чем ближе — тем хуже. Возможно, было бы чуточку легче, если бы у меня твёрдо был назначен день и час, скажем, семнадцатого марта в три часа пополудни состоятся торжественные роды нового гражданина. Но никакой точности нет в помине. Просто живёшь и просто ждёшь — приблизительно тогда-то, но плюс-минус не тогда.

Ещё одна знакомая девушка рассказывала мне о другом примере невыносимого ожидания. История касалась Анны Болейн — второй супруги короля Англии Генриха VIII Тюдора. По свидетельствам истории, Анну, низложенную королём, признали виновной в колдовстве и приговорили к смерти. Дату исполнения приговора переносили несколько раз, и всё это время Анна находилась в заточении, ожидая неминуемого.

— Говорят, — поделилась моя знакомая, — что там, в темнице она написала поэму «О, смерть, дай мне уснуть!». Страшно представить, как она мучилась, каково ей было готовиться, представлять, прощаться с собой, с миром, а затем снова жить, но снова знать, что этот час всё равно настанет…

Я, конечно, не Анна Болейн, но у и меня случилось, что однажды я прощался с миром. Правда, тогда исход полностью зависел от меня. Возможно, тем легче. Так что я, скорее всего, сильно преувеличил собственные муки, сравнив их с деторождением и смертным приговором, но страдал я в любом случае и довольно сильно, особенно последние дни, когда слагал финальные строки моей книги. К счастью, скорость их набора зависела не от какого-то Генриха и не от милости переменчивой природы, а лично от меня. Потому-то я два дня не выходил из дома, практически забыл про сон, еду и естественные оправления, но не мог, не хотел останавливаться, пока не получу результат.

И вот он — результат! Готовая книга. Двести семьдесят четыре машинописные страницы текста. Два месяца почти непрерывных стараний, если не считать скромного начального куска, который я написал ещё на Бали. Что примечательно: когда я начинал это дело, у меня не было толком ни сюжета, ни чёткой линии развития. Были лишь эмоции и намерение, которые быстро сдулись, отделив меня от конечной точки на восемь лет, вдобавок угрожая тем, что начинание так и останется недоделкой.

Помнится, я спорил с Лео, что любая попытка в счёт, даже обрубленная и половинчатая, но сейчас, в эту секунду, когда я шмякнул по клавиатуре и нарисовал последнюю точку в последнем предложении, я всем сердцем соглашался с Лео в том, что в сравнении с радостью достигнутой цели радость от первых шагов ничтожна и смехотворна. Однако Лео я об этом не сообщил. А просто отправил ему файл с моей книгой и продолжил гордиться собой.

Моей гордости хватило ещё часа на полтора, а потом мне захотелось резко выкинуть из головы всё, чем я жил последние два месяца, и переключиться куда-то в иную сторону, иначе бы мозги у меня точно закипели.

Я включил фильм, разлёгся на кровати с Бон-Боном и ноутбуком. Ещё два часа я просто отдыхал. Затем уснул. Затем проснулся. Сварил кофе, пожарил яичницу, покурил, почистил зубы, помылся.

И вдруг осознал, что мне больше нечем заняться. Я сам прорвал свой уютный, всепоглощающий вакуум и очутился в пустоте бессмысленности. Разумеется, я помнил о том, что обещал показать своё произведение Саре. Но мы больше никак не контактировали. Письмо от меня выглядело бы, по крайней мере, странным. ко всему прочему, как любая работа, моя книга требовала завершающей шлифовки. Вот только я почему-то не кинулся её шлифовать, почему-то даже выборочно не захотел перечитывать. Мне враз наскучило то, что я сочинил, хотя был убеждён, что сочинял недурно. Вопрос об отправке или не отправке книги Саре я решил просто: пока не будет финальной, добротной версии, ничего ей отправлять не стану. А вот как распорядиться своей свободной от написания книги жизнью, я пока не понимал.

Ясным было одно — новую работу в офисе я искать не хочу. И что-то мне подсказывало, не захочу до тех пор, пока не дойду до ручки и не обнаружу, что мне не на что купить еду Бон-Бону и заправить свою машину.

Несколько дней я маялся какой-то ерундой: болтал с Ритой, читал разную, абсолютно ненужную фигню в интернете, от скуки думал даже Кате позвонить, но не позвонил, заранее предостерегая себя от ещё большей скуки. В какой-то момент мне стало казаться, что прозябание — тоже по-своему увлекательное занятие. Можно, например, пристраститься к компьютерным играм или тусовкам в каких-то компаниях. И в том, и в другом Лео был настоящим мастером. В крайнем случае, можно было обратиться к нему за советом, где, по его мнению, гнить веселее. Но как пришла мне в голову такая мыслишка, тут же и отпустила. Мне никогда особо не нравились все эти стрелялки, бродилки и чуть меньше не нравились бесконечные кутежи. Мне быстро приедался досуг, направленный на убийство времени.

Тогда я всё-таки сел за редактуру романа. Это было не столь увлекательно, как шляться по барам и пить пиво, куда меня регулярно зазывал Леонид Юрьевич, но кое-какой смысл я всё-таки видел.

— Я прочёл. Хочешь обсудить? — как-то вечером задал мне вопрос Лео, забежавший «на пять минуточек» и сидевший уже порядочные два часа.

Конечно, он говорил о книге. Ему я отправил первую, ещё совсем сырую версию. И мне казалось, что после редакции книга преобразится фундаментально, а впечатление от неё будет совершенно иным. Потому даже пожалел, что так погорячился и поспешил с отправкой. Мысленно я поругал Лео за скорочтение, а вслух постарался аккуратно предостеречь его от резких суждений.

— Ну, эт ты зря, — отмахнулся Лео. — Если произведение — форменное говно, его никакая редакция не спасёт. А так — нюансы, опечатки — это мелочи, на общую картину они не влияют.

— Ещё как влияют! — спорил я, в самом деле, глубоко оскорблённый таким наплевательским отношением к мельчайшим деталям, которые я понимал как закладывающие и придающие устойчивости важнейшие конструкции фундамента. — Вспомни, как режет внимание и бросается в глаза какая-то нелепая описка. Это выбешивает, сбивает с мысли.

— Может быть, — равнодушно прокомментировал Лео. — Но по большому счёту, бесишься ты всегда из-за чего-то другого. Из-за того, что ночью не встал, или из-за того, что не поел вовремя. Любая агрессия — просто недовольство собой. А я собой в данный момент полностью доволен.

Тут он глянул на меня, пригубил вина из бокала, поставил его на подоконник и добавил:

— А вот ты, кажется, собой недоволен.

В коем-то веке мы пили вино, в коем-то веке мне захотелось огреть чем-нибудь Лео по голове или, на худой конец, сбросить его с балкона. Однако я вовремя понял, что в чём-то он прав. Я не был доволен собой настолько, насколько того требовала моя гордость.

Я написал книгу, но довести её до ювелирной чистоты пока не смог. Мало того, у моей книги не было читателей, которые также необходимы для литературного произведения, как нужен бензин и водитель для готового автомобиля. Какой прок любоваться красивым кузовом на колёсах, если на нём невозможно ездить? Единственным, кто провёл «тест-драйв» моей книги, был мой лучший друг.

Ещё я отправил книгу Рите, она попросила. Но от неё я многого не ждал. Она не любила читать и ещё меньше любила рассуждать о книгах, но меня она любила. Её интерес в первую очередь был продиктован интересом ко мне и тому, чем я в данный момент живу. Потому все мои литературные бдения автоматически понижались до уровня бытового, можно даже сказать, примитивного любопытства. Последние годы мы с Ритой то сближались, то отдалялись. Я всегда знал, что был и останусь в её жизни кем-то значимым, однако значимости своей уже не ощущал в полной мере. После того, как она вышла замуж и родила, всё наше общение сводилось либо к тому, какую болячку опять принесла из сада моя племянница, либо к тому, когда я уже остепенюсь. Сейчас появилась ещё одна тема: Рита спрашивала, не помирился ли я с Дэни. Она хорошо относилась к Дэни. Подозреваю, что они-то как раз общались без моего ведома. Но об этом я ничего не знал и знать не хотел. Я хотел хоть немного поговорить с сестрой о том, что волнует меня, но всегда заговаривал лишь о том, что волновало её. Потому вскоре такое общение делалось для меня скучным, я прощался и клал трубку.

Не без сожаления, я постепенно приходил к выводу, что всё довольство своей жизнью превратилось в воспоминания о моём прошлом, которое я прожил с теми, кого больше нет рядом со мной.

— Так ты хочешь услышать моё мнение или нет? — вновь сделал попытку вернуться к прежней теме Лео.

— Ладно, валяй.

— Ну, для начала хочу тебя поздравить и похвалить: молодец! Добил это дело! Мужик!

Мы торжественно стукнулись бокалами, и Лео продолжил:

— Что же касается содержания твоей книги, тут сложнее… Я вроде понимаю, о чём ты пишешь, улавливаю идею, что-то даже узнаю из жизни. Но мне чего-то не хватает. То ли динамики, то ли…

— Сказал человек, восторгавшийся Сартром, — перебил я.

Лео нахмурился.

— Так, давай решим и навсегда: ты — не Сартр. Я уже говорил, все великие уже давно разложились на плесень и на липовый мёд, а перестройки так и не случилось (здесь Лео вольно цитирует слова из песни «Всё идёт по плану» Егора Летова). Ну, пойми ты, не будет больше в этом мире настоящих мыслителей, потому что все возможные мысли написали и переписали ещё в веке там девятнадцатом.

— Сартр жил в двадцатом.

Лео схватился за голову:

— Ты опять придираешься к нюансам! Есть факт, и он неоспорим!

— А кто запротоколировал этот факт? Ты?

Лео с силой втянул ноздрями воздух и выдохнул:

— Ты невозможен.

— И тем не менее, я мыслю, значит, я существую. (Cōgitō ergō sum — философское утверждение Рене Декарта, фундаментальный элемент западного рационализма Нового времени)

Он улыбнулся, дружески, светло, как улыбался, если хотел кого-то пожалеть или пойти на мировую.

— Ты лучше вот, что мне скажи, — произнёс Лео совсем тихо, как бы услужливо, — ты ей отправил?

— Нет, — ответил я после паузы. — И не уверен, что стану отправлять. Не уверен, что вообще поступил умно, не сбежав из своей конторы в тот же миг, когда понял, что это она. И уж тем более не уверен, что нам с тобой стоит это обсуждать.

— А с кем ещё ты можешь это обсудить?

— Ни с кем, — отрезал я. — Разве что, сам с собой, и то — гиблое дело. Всё закончилось, Лео. Ничего не начиналось, но при этом закончилось. Надо жить дальше.

Мы замолчали.

В окно дул холодный воздух. Приходил октябрь. Сегодня я потратил последние деньги на дорогое вино, которые мы с Лео неспешно пили, наслаждаясь каждым глотком. И влед за очередным глотком я понял, что хотел бы стать как это вино — пролиться до капли и сгинуть опустошённой бутылкой в недрах мусорного бака, или же как книга — закрыться последней страницей, закончить сюжет на хеппи-энде и встать на полку, чтобы никогда больше не открываться.