Глава 15

На какое-то мгновение меня ослепило чудовищной вспышкой, неожиданно и резко. Я инстинктивно моргнул и отпрянул. А потом ещё с минуту ловил «зайчиков» в глазах и пробовал проморгаться.

— Ой, прости! Кажется, слишком ярко! — извинился фотограф, выбежавший ко мне навстречу у входа в заведение, где проходила вечеринка Серёгиной компании, и куда меня пригласили в качестве потенциального коллеги. — Давай ещё раз!

Последовала новая вспышка, но уже не такая слепящая. Я улыбнулся и застыл где-то в недрах карточки памяти, оставляя свой первый след в истории, которой ещё сам не дал ни названий, ни определений, но на всякий случай застолбил себе место.

— Супер! — фотограф глянул на получившийся снимок и показал мне большой палец, после чего умотал ловить новых жертв.

Я прошёл дальше. С каждым шагом становилось всё шумнее и люднее. Я никого не знал, потому разглядывал всех с двойным интересом. Женщины в вечерних нарядах, мужчины в строгих костюмах. Кто-то даже смокинг надел. Много шампанского, много света, много белоснежных деталей, которые снова и снова отражали блеск и свечение, передавали его друг другу и многократно повторяли, масштабировали. Для вечеринки объявили white dress-code, и многие его соблюли. В основном, конечно, дамы. А те, кто не нашёл или не захотел искать в магазинах или своих гардеробах белые платья, выбрали серебристые, золотые, светло-голубые. На мне из белого была только рубашка, а костюм — кремовый, тоже светлый.

— А тебе идёт! — прокомментировал Серёга моя наряд, когда я встретил его у барной стойки. — А то всё в чёрном да в чёрном — скукота!

Немного странно было получать комплимент от мужчины, но я, признаться, был польщён.

— Спасибо, — сказал я и задал вопрос уже немного тише: — Какой у нас план?

— Пока просто веселимся. Чуть позже представлю тебя руководству, но не сейчас, а когда все слегка подопьют. Коктейль-пати будет длиться ещё час. Самое время для знакомств. А сейчас можешь просто кого-нибудь пообхаживать на свой вкус.

— Кого, например?

Серёга встал ко мне боком и как бы незаметно указал своим бокалом в направлении высокой белой колонны, рядом с которой одиноко попивала коктейль молодая женщина.

— Вот там, гляди. Это Людочка. Личная помощница нашего президента. Недавно развелась, детей нет. Мечтает о принце с большой дороги, потому работает как проклятая с утра до ночи. В общем, очень полезный человек. Или вот ещё, — он чуть сдвинулся и непринуждённо взмахнул рукой в другую сторону: — Лена. Страшная стерва. Воспитывает двоих сыновей и вымещает на них все свои нереализованные грёзы о настоящих мужиках. Она юрист. Взяла себе чёрный Land Cruiser в кредит и не понимает, почему никто не горит желанием обесчестить с ней задние сидения.

Лена, которую так красочно отрекомендовал Серёга, со всех ракурсов была очень любопытной барышней: короткостриженая блондинка с забритым виском, артериально-красные губы, глаза чёрные как угли, белый смокинговый пиджак на голое тело без лифчика, чёрные узкие брюки, доходящие до тонких щиколоток, на одной из которых пестрела совсем не миниатюрная татуировка — то ли дракон, то ли феникс — я не разглядел. Лена держала в руках, кажется, виски со льдом, но не пила, а только покачивала роксом в дополнение к своим бурным репликам — изъяснялась она тоже весьма экстравагантно.

— А ты, я гляжу, наблюдательный, — сказал я Серёге. — Знаешь всё обо всех.

— Спасибо, — порадовался Серёга моему замечанию. — Может, не всё и не обо всех, но о ключевых персонажах жизненно важно собирать правильную информацию.

— Например, в браке они или в разводе?

— Это вообще первейший пункт. С этого, как в песне, и начинается Родина. А в нашем случае — продуманные деловые отношения. И если тебе сейчас кажется, что я лезу не в своё дело, то тебе так только кажется. У каждого есть свои слабые стороны, и иногда на них можно слегка надавить.

Я ничего не стал отвечать на эту реплику, только спросил:

— А кто вон та девушка, беседующая с кучей мужиков?

Я показал взглядом, о ком говорю.

Девушку эту сложно было не заметить при всём желании: она ухитрилась нарядиться так броско и безвкусно, что я принял бы её за приглашённую клоунессу, если бы не сосредоточенные лица её собеседников. В самом деле, её платье болталось на тонкой грани между пошлейшим свадебным и цирковым: открытые руки и плечи, металлический корсет, инкрустированный стразами, и широченная юбка, спускавшаяся до пола, украшенная, как мне показалось, то ли консервными банками, то ли чем-то иным из мусорной корзины. Только при приближении я понял, что это не банки, а куски фольги, пришитые к ткани.

— С этой дамочкой следует быть аккуратным, — шептал Серёга, когда мы подходили к заинтересовавшей меня компании. — Это дочка президента. Обязательно похвали её наряд, потому что она сама его придумала. Считает себя гениальным дизайнером. Ты должен ей понравиться. Если понравишься всем, кроме неё, она тебя выживет. Если понравишься только ей, тебя потерпят какое-то время, пока она не наиграется, а потом уберут. Так что на всякий случай постарайся понравиться всем.

— А если я никому не понравлюсь?

— В таком случае получу по шапке ещё и я. Мне бы этого не хотелось. Тебе, надеюсь, тоже.

Вся компания из троих мужчин и президентской дочери повернулась к нам. Серёга представил мне поочерёдно каждого участника, начав с небожительницы.

— Обворожительная и несравненная Виктория, — подобострастно объявил Серёга.

Виктория смерила меня ледяным взглядом женщины, давно переставшей чему-либо удивляться. Хоть она и улыбалась, напряжённые скулы её были отшлифованы пилингом надменности. Сквозь улыбку Виктория показала мне свои зубы. Наши взгляды встретились. Я жестом пригласил её руку в свою ладонь, и она немедленно поддалась. Оставив на её пальцах комплиментарный поцелуй, я проговорил:

— Вы очень красивы, Виктория. Но платье у вас безобразное.

Она засмеялась, вырвала свою руку, и одновременно с этим с неё слетела приклеенная на вечер маска надменности.

— Вообще-то, — сказала Виктория, — это платье сделала я. И, да, оно ужасно! Мне просто было лень прихорашиваться! Могу себе позволить, правда?

— Правда, — ответил я.

Все мужчины, включая Серёгу, засмеялись.

Я перезнакомился с каждым: директор по маркетингу, финансовый директор, исполнительный директор — практически вся верхушка власти. Виктория занимала должность директора качественного креативного развития резервов. Что это за должность и каковы её профессиональные обязанности, я понятия не имел, да и вряд ли кто-то из присутствующих смог бы мне это объяснить.

В конце коктейль-пати, перед началом официальной части, подали закуски: разные канапе, гребешки в соусе, осьминог и креветки в острой панировке, жареный сыр, мидии на шпажках, устрицы. Я подловил удачно пробегавшего мимо официанта и отобрал у него целое блюдо с устрицами.

Виктория заметила это и спросила:

— Ты так любишь устрицы?

Она сразу перешла на «ты». Пока мы ещё находились в едином кольце беседующих, где все в основном занимались тем, что рассказывали о своих грандиозных успехах и попутно проверяли меня на вшивость, Виктория в основном молчала. Затем кружок распался, и я разговаривал уже более уединённо с директором по маркетингу — невысоким добродушным толстяком, который много хихикал и почти ни о чём не говорил без шуток. Потом я оказался один и решил полакомиться устрицами. Виктория очутилась рядом незаметно.

— Обожаю, — сказал я. — А ты?

И протянул ей поднос, предлагая разделить мою добычу.

— Ненавижу, — фыркнула она, продолжая заинтересованно наблюдать за тем, как я собираюсь расправиться с морскими гадами.

— Говорят, для потенции хорошо, — брякнул я между делом, пока ставил блюдо на высокий столик и развинчивал упакованный в салфетку устричный прибор. — С первого раза мне тоже не понравилось. Так часто бывает, когда ещё не понимаешь всего кайфа.

— Например?

Я одним махом заглотил податливое скользкое тельце, вынутое из ракушки. Лимонный сок растёкся по моим губам. Я их облизнул.

— Например, когда впервые пробуешь марихуану. Или когда впервые с кем-то занимаешься сексом.

Я заметил, что глаза у Виктории сверкнули. Она осторожно спросила:

— И часто ты куришь марихуану?

— Нечасто. Я и устрицы нечасто ем.

— Сексом тоже нечасто занимаешься?

— Немного чаще, но реже, чем хотелось бы.

Я прихватил двумя пальцами очередную ракушку, вынул из неё съедобную часть и посмотрел на Викторию:

— Хочешь попробовать?

Она застыла в нерешительности на секунду или две, а потом глянула с такой ненавистью, что я чуть не выронил вилку.

— Не хочу! — пальнула она мне в лицо и гордо ушла прочь.

— Ты знаешь, что ты идиот? — сказал мне Серёга, когда мы вышли на террасу покурить.

У него опять не нашлось собственных сигарет, а мои он сначала обругал, но потом принялся смолить одну за другой.

— Почему же я идиот?

— Я сказал, что тебе надо понравиться Виктории, а не выставлять её дурой!

— По-моему, это одно и тоже.

Серёга покачал головой:

— Совести у тебя нет. Я ж не просто так тебя привёл, а потому что ты отличный продажник, и тебе нужна работа! А ты с первой же минуты всё портишь! Ну, как у тебя это получается?

Я облокотился на каменное ограждение террасы и продолжил курить, не глядя на Серёгу, не прерывавшего свой поток нытья.

— Теперь непонятно, что делать. Что вообще скажут. И как мне теперь выкручиваться. Ещё огребу из-за тебя.

— Не огребёшь, не волнуйся.

— Не волнуйся! — передразнил Серёга. — А я волнуюсь! Я не могу не волноваться!..

Падал тихий уютный снежок. На его фоне эмоциональный выпады Серёги казались мелочными и неуместными. Совсем рядом за прозрачными стеклянными дверями бушевало веселье. Роскошные интерьеры и роскошные наряды, как и благопристойные манеры, уже отошли на второй план. Официальная часть кончилась быстро, на сцену под громкие аплодисменты пожаловала кавер-группы и зарядила на полную катушку танцевальные хиты. Настал момент праздничного безумства. И даже директора, с которыми я время от времени вступал в диалог, уже устали соблюдать деловую этику, тоже пустились в пляс. А мне танцевать не хотелось, и я порадовался, что звукоизоляция у ресторана хорошая — на балконе было почти тихо, если не считать Серёгиных причитаний.

Он выдохся спустя три сигареты и просто стоял рядом, устало молчал. Потом я заметил, как он читает сообщение на экране телефона и меняется в лице.

— Какие-то новости? — осведомился я.

— Алексей написал, — ответил Серёга, имея в виду того забавного толстячка, директора по маркетингу, — просит, чтобы я тебе передал явиться в понедельник к нам в офис.

— Вот и прекрасно, — кивнул я, нисколько не удивляясь такому исходу. — Значит, на сегодня моя миссия окончена. Можно двигать домой.

— Да, но ты сильно не обнадёживайся, пожалуйста, — предупредил Серёга. — Ещё неизвестно, какой вердикт вынесет Виктория после того, что ты устроил.

— Ничего я не устраивал. Всего лишь предложил ей угоститься устрицей из моих рук.

— Ты больной.

— Ага, — не стал спорить я и протянул руку Серёге, прощаясь. — До понедельника.

— До понедельника.

Домой я ехал на такси. Привалившись головой к холодному стеклу, смотрел в окно на убегающее шоссе, но не старался зафиксировать взгляд на чём-то конкретном. Чувство, поглотившее меня, было сродни ощущению того мучительного фаустовского выбора, когда и хочется, и колется. Будто перед глазами лежал контракт с самим Мефистофелем, но земные блага, обещанные соглашением, одновременно грозили отобрать нечто важное, ценное и обычно незаметное. Мне срочно требовались деньги, чтобы продолжить дальнейшую жизнедеятельность. Однако взамен я обязывался отдать огромную часть своей жизни, которую особо не любил, а завершить так и не решился.

Бон-Бон встретил меня у порога. Такой весь внимательный и нежный, будто не виделись мы полгода, а не один вечер. Он мурлыкал и тёрся о брюки, блаженно задирал голову, держа хвост трубой. Я погладил его, зашёл в комнату и включил свет.

— Ну, ты и сволочь, — выдохнул я, когда увидел, что он натворил.

Приступы сволочизма у Бон-Бона случались редко, но метко. В большинстве случаев погром он устраивал тогда, когда его ЖКТ давал сбой. Такое могло произойти, если Бон-Бон залез в помойку и что-то сожрал. Собственно, сейчас был именно тот случай. На кухне я обнаружил незапертую дверцу нижнего шкафчика, на полу — выпотрошенное ведро, по всему полу — разбросанные фантики, упаковки из-под всего на свете, пивные банки, картофельные очистки и обглоданные косточки куриной голени, которая стухла у меня в холодильнике, была выброшена, а после найдена и сожрана Бон-Боном. Дальше, исходя из логики, случилось неминуемое, и Бон-Бон, подгоняемый петардами поноса, изгадил всё в доме, включая кухню и комнату, где постарался особо тщательно.

Кошачье говно я оттирал долго. Мебель, стены, само собой, пол благоухали неповторимо. За время моего отсутствия экспрессивные мазки успели засохнуть и почти тянули на произведение современного искусства. Возможно, будь я экспертом в данной области, придумал бы продать эту квартиру в первозданном после кошачьего перфоманса виде с рецензией, что обосратый интерьер аллегорически отсылает жильца к глубочайшей истине о несовершенстве мира. Однако я сам намеревался остаться здесь жильцом, и дабы не подохнуть от такой красоты, принялся намывать всё и вся.

Оставшиеся после уборки салфетки и тряпочки я упаковал в один большой мусорный пакет вместе с другим мусором, который Бон-Бон почему-то не сожрал. И так я умаялся, что с прогулкой до контейнера решил обождать до утра. Пакет на всякий случай припрятал в гардеробную. Оставалось только умыть моего кошака, чего он категорически не любил, потому ещё до середины ночи мне предстояло насильственно убеждать Бон-Бона, что с чистой жопой ему будет лучше.

Проснулся я далеко за полдень. Кот лежал рядом, чист и свеж, как и другие важные элементы квартиры, кроме меня самого. Но с собственными банными процедурами я решил повременить. Оделся и пошёл на улицу, выносить останки непризнанного искусства.

Возле мусорных контейнеров я остановился. Путь мне преградил лежащий прямо у баков огромный плюшевый медведь. Его выкинули совсем недавно, возможно за час или даже меньше до того, как пришёл я. Своими габаритами он больше походил на диван, чем на детскую игрушку. Но, полагаю, вряд ли такого медведя презентовали ребёнку. Скорее всего его хозяйкой стала молодая девушка, а дарителем наверняка был её кавалер, который своим подарком хотел подчеркнуть, насколько огромна его любовь, что едва втискивается в лифт и может ненароком застрять в дверном проёме.

Понятия не имею, почему девушкам нравятся такие подарки. Однако плюшевого медведя мне тоже как-то довелось подарить. Наташе. Это был её восемнадцатый день рождения, я приволок мишку, довольно большого, но не до такой степени, как тот, что я обнаружил на помойке. По крайней мере, с моим медведем можно было обниматься без риска надорвать спину. Он был мягким, пах китайской фабрикой и иногда стрелялся током. Наташа была в восторге. Сказала, что лучшей игрушки у неё в жизни не было, и вертелась с медвежонком в руках, крепко-крепко прижимая его к себе обеими руками.

Интересно, что стало с тем медведем? Неужели его точно также беспощадно выкинули на мусорку, как и этого собрата? И он также лежал, глядя пустыми пластиковыми глазами в тающее небо Аустерлица, безымянным трупиком моего драгоценного признания в любви. Чах под дождём и снегом, дворовые собаки метили его своей мочой, а он безвольно сносил всё это, готовясь в свой последний путь — на огромную свалку, где ему предстояло умирать долго и бесславно, ненужным, брошенным, но привычно улыбающимся вышитой китайцами улыбкой.

Я размахнулся как следует, швырнул свой пакет, тот пролетел полтора метра и бухнулся точно в контейнер. Я ещё раз глянул на медведя. Его застывший взгляд, обращённый к небесам, был настолько безразличен и неизменен, что мне подумалось: «Должно быть, именно так выглядит дзен». В нашем суетливом мире, пожалуй, единственный, кто реально может рассчитывать на просветление, — набитая синтепоном кукла, познавшая и любовь, и предательство, и восторг, и вечное забвение.

Подпалив сигарету, я, снедаемый мрачными думами, неспешно пошёл обратно к подъезду. Поднялся неприятный ветер, я продрог. Хотелось поскорее залезть в горячую ванну и отмыть с себя все мысли и все переживания. Однако у подъезда меня ждал сюрприз. Возможно, я уже упоминал, что не люблю сюрпризы. И в этот раз тоже не полюбил.

— Дэни?.. — обронил я, до конца не уверенный в том, что вижу.

Дэни сидела на лавке. Она была одета в светлый тренч и кожаные сапоги. Я невольно вспомнил о том, что и то, и другое мы когда-то покупали вместе.

Дэни встала, подошла ко мне.

— Привет.

— Привет.

— Хотела забрать оставшиеся зимние вещи и отдать тебе наконец ключи.

— Почему не позвонила?

— Не знаю, — сказала Дэни и отвернулась.

Мы не виделись три месяца и никак не давали знать друг о друге. Какое-то время Соня могла ещё поставлять Дэни информацию обо мне, но затем Соне стало не до этого. Не исключено, что и Рита также могла что-то рассказывать о моих делах, однако она располагала немногими новостями. «Всё вроде также, по-старому. На работу не вышел. Живёт один.» Однако Дэни хватило и такой скудной информированности, чтобы появиться без разрешения.

Впрочем, я не злился на неё. Удивился — да. Но, как ни странно, я был рад её видеть. Она не изменилась, наверное, как и я. Лицо спокойное, без эмоций. Глаза молчаливы. Губы слегка тронуты розовым блеском. Шея слегка напряжена. Плечи упрямо расправлены. В руках — сумочка. На ногтях — свежий маникюр. Я разглядывал её искоса, когда мы заходили в подъезд. В лифте ехали, ни о чём не разговаривая. Зашли в квартиру. Первым делом Дэни открыла гардеробную и осмотрела.

— Ты ничего здесь не перекладывал? — спросила она.

— Нет. Только свои вещи.

— Хорошо.

Тут появился Бон-Бон. Видать, его заинтересовала активность, происходящая в коридоре без его участия. Он выглянул из комнаты любопытной мордой и увидел Дэни.

— Мой малыш! — резко переменилась она в голосе. — Мой мальчик! Мой сладкий!

Дэни схватила кота, стиснула в объятьях. Тот скорее напугался, но Дэни было всё равно — она продолжала ворковать с усатым, чмокать его нос, приговаривая ласковые слова.

— Ты ведь меня не забыл! Не забыл, мой хороший! Мой самый красивый! Мой самый умный котёночек!

Мне подумалось, как бы отреагировала Дэни на проделки Бон-Бона, пожалуй она вчера. Вряд ли бы она расщедрилась на столько комплиментов и обнимашек.

— Как же я тебя люблю! Как же я скучала! Морда моя самая лучшая!

Кот стал потихоньку вырываться, и Дэни пришлось его отпустить. Она утёрла выступившие слёзы и подобралась.

— Ты не против?.. — начала Дэни. — Я хочу всё собрать…

— Да, конечно. Помощь нужна?

— Нет, я сама.

— Пакеты поискать?

— Я захватила.

Она действительно вытащила из своей сумочки большой спрессованный ком полиэтиленовых пакетов, стала расправлять их. Я постоял немного и решил, что моё присутствие будет только мешать. Пошёл на балкон. Слушал оттуда, как Дэни что-то перекладывает, переворачивает, переставляет, шуршит, ворчит, шаркает, двигает, топает.

Я вдруг понял, почему мне так просто далось расставание с ней: я не видел её, она не напоминала о себе. Дэни словно стерилизовала мир, в котором мы жили, покинув его враз. Мы и раньше расставались, но каждое из этих недорасставаний было заведомо ненастоящим. Мы продолжали общаться, ругались в сообщениях, обвиняли друг друга, что-то требовали, что-то вспоминали. По сути, мы просто играли в трагедию расставания, тогда как настоящее расставание вышло иным. Трагического в нём оказалось мало, хоть и не назовёшь совсем безболезненным. Просто боль эта была иного рода. Такая боль, когда даже закричать не можешь, когда поражает множественно, одновременно в нескольких точках. И самый драматичный момент этой боли докатился до меня сильно позже — сейчас, когда я снова увидел Дэни. Увидел, как она собирает вещи, как пакует в пластиковый мешок шубу, которую я ей когда-то подарил, как вынимает с полок свои свитера, водолазки, шарфы. Три месяца я не замечал этих предметов, их словно стёрли из моего зрения. А когда я случайно на что-то натыкался, просто отодвигал. Однако сегодня Дэни своим приходом обрушила на меня знания, которые я и так знал, она лишь подсветила их указкой — вот тут, и здесь, и ещё вот это, а это, ЭТО ты помнишь?..

Удивительно, как много всего я помнил о наших отношениях и едва ли вспоминал...

Как возили кота на прививку, и он изодрал в ветеринарной клинике всех, в том числе нас и обслуживающий персонал. Как ездили на море, и я чем-то отравился, а Дэни несколько суток не отходила от меня, гладила, успокаивала, приносила питьё, убирала блевотину. Как однажды мне пришло сообщение с незнакомого номера: «Это я. Всё в порядке. Просто разбила телефон.» И я опрометью кинулся в магазин, купил новый аппарат, привёз его Дэни на работу. Она сидела и рыдала в голос, а потом увидела меня с коробкой в руках и зарыдала ещё громче, но уже от счастья. Как мы занимались сексом в раздевалке магазина одежды. Как занимались сексом в туалете у кого-то в гостях, куда были приглашены по случаю дня рождения. Как занимались сексом везде, где находили место и не находили сил сдержаться. Как я учил Дэни водить машину. Она орала. Я тоже орал. Потом она плакала, а я успокаивал. Как Дэни упала с велосипеда и сломала зуб. Как я в первый же день обжёгся кофе из подаренной Дэни гейзерной кофеварки. Как мы болтали часами. Как спорили, кому идти выносить мусор. Как я однажды напился на корпоративе и не предупредил, что приду поздно. Телефон у меня разрядился. Дэни обзванивала всех друзей половину ночи, а я заявился только под утро. Как я пополз ей за цветами на восьмое марта и отстоял очередь в палатку, хотя температура у меня была под сорок. Как Дэни ругалась, чтобы я бросил курить. И как сама же курила мои сигареты втихую от меня. Как мы скандалили порой до хрипоты из-за прочтённых книг или фильмов. Как опоздали на поезд из-за пробки и взяли билеты на следующий в разных вагонах, в плацкарте, на верхних боковых полках. И почти всё время дороги провели вдвоём в насквозь прокуренном тамбуре. Как играли в карты, и Дэни мухлевала. Как она обиделась из-за того, что я доел торт без неё. Как я обиделся на то, что она пошла в кино без меня. Как мы обижались друг на друга, когда не могли решить — остаться нам дома в выходной или пойти гулять. Как покупали вместе продукты, одежду, обувь. Как вместе готовили еду. Как вместе мыли посуду. Как вместе собирали пазлы. Как вместе красили забор на даче. Как наши пять лет, прожитые бок о бок, внезапно превратились в один единственный день с трагическим названием «Я тебя не люблю». Как будто не было ничего. Как будто нас никогда не существовало.

— В общем-то всё, — сказала Дэни.

Она стояла в балконном проёме. У порога квартиры она сложила пакеты и коробки. Их получилось немало.

— Я всё собрала. Если что-то осталось, можешь выкинуть или потом как-нибудь передашь.

— Тебя подвезти?

— Нет, спасибо, я вызову такси.

Мы замолчали. И молчали долго.

— Ты ничего не хочешь мне сказать? — первой заговорила Дэни.

— Нет.

— Хорошо, — она завязала потуже пальто и вздохнула.

Теперь она должна была уйти, но будто бы медлила. Наконец, Дэни твёрдо кивнула и произнесла:

— Это хорошо, что ты ничего не хочешь говорить. Потому что я всё думала, что сейчас приеду, а ты начнёшь что-то говорить, о чём-то спрашивать. А я не буду знать, что тебе ответить, потому что у меня нет для тебя слов. Совсем. И нам будет неловко, или даже ещё хуже — начнём ссориться, а это никому не нужно. По крайней мере мне. Я уже достаточно с тобой ссорилась, с меня хватит. Хотя, с другой стороны, с чего бы тебе что-то говорить? Ты не сказал и не написал мне ни одного слова с тех пор, как я ушла. Ты даже не поинтересовался, где я, как я. Может, меня уже собаки загрызли. Но тебе же всё равно было, правда? Возможно, тебе всегда было всё равно на меня. Может, все пять лет ты просто прикидывался, что тебе не всё равно, но в самом деле ты никого никогда не любил. Ты не умеешь любить. Даже Бон-Бон умеет любить намного лучше, чем ты. Он хотя бы скучал по мне. Хотя бы обнял меня. А ты как был чурбаном, так и остался. Не понимаю, как я этого не замечала. Как я вообще могла полюбить такое чудовище, как ты? Я же всё для тебя сделала. Я приехала в этот сраный город из-за тебя. Сейчас ты, конечно, скажешь, что меня никто не просил. Да, это так. Это так! Но я хотела с тобой быть. Я хотела, чтобы ты был рядом. Я была готова пожертвовать всем, что у меня есть. И ради кого? Ради человека, которому совершенно плевать на то, где и как я живу. И как я вообще существую после всего того, что ты натворил. После всех этих дней и ночей. А ты только рад был от меня избавиться. Просто скажи это: «Да, я был рад». Скажи. Я и так это знаю, но хочу услышать от тебя. Скажи, что я тебе никто. Скажи, что наша встреча была ошибкой. Скажи, что у тебя ко мне больше ничего нет. Скажи. Скажи, пожалуйста. Скажи, что ты меня больше не любишь! Скажи это ещё раз!

Последние слова Дэни уже выкрикивала. По лицу её текли слёзы. Она стояла надо мной, совершенно знакомая и совершенно чужая. А я сидел в кресле, не шевелясь, и не понимал, в чём здесь правда, в чём ложь, в чём справедливость и в чём подлость.

Дэни ждала моего ответа, но я не отвечал. Она вытерла слёзы ладонью и покачала головой, глядя куда-то в пол.

— Извини, — сказала Дэни, после чего отвернулась и пошла к своим пакетам.

— Может, я тебя всё-таки подвезу? — повторно предложил я.

Дэни почему-то засмеялась.

— Нет. Правда. Лучше не надо.

Она стала сгребать в одну кучу пакеты, пыталась ухватить их все вместе. Пакеты выпадали из рук, грохались об пол. Я молча наблюдал за тем, как Дэни чертыхается у порога, краснеет, злится. Она то пыталась найти в что-то телефоне, то вдруг вспоминала про пакеты, то хваталась за дверную ручку.

— Дэни, пожалуйста, давай помогу.

— Нет-нет. Правда. Не надо. Я справлюсь. Всё, я ушла…

И в тот момент, когда Дэни уже собиралась переступить порог, мы услышали, как в комнате что-то глухо ударилось о твёрдую поверхность, и обернулись.

— Это окно?.. — предположила Дэни.

— Да нет. Я вроде закрывал все окна…

В комнату мы вошли одновременно. И мгновение спустя Дэни закричала. Стремглав кинулась к дивану. Я соображал медленнее и ничего не предпринимал, да и вообще не шевелился. Возможно, я просто уже понял, что любые усилия будут напрасны.

— Бон-Бон! Бон-Бон!!!

Бон-Бон бился в судорогах на руках у Дэни. Всё это продолжалось не дольше минуты. Но каждая секунда в этой минуте будто бы равнялась часу. Время стало медленным и тягучим, я запоминал кадр за кадром — одно и тоже, одно и тоже: Дэни кричит, кричит, кричит, кричит...

— Что с тобой?! Что с тобой?! Что с тобой?!! Бон-Бон!!! Бон-Бон!!!

И вдруг всё закончилось. Из раскрытой кошачьей пасти фонтанной струёй брызнула кровь. Бон-Бон затих. Уже навсегда.

— Мой малыш! Мой любимый! Бон-Бон!!! Бон-Бонечка!!! Маленький!!!

Дэни трясла маленькое шерстяное тельце. На светлом пальто, на её колготках алела свежая кровь. Несколько капель попали на ламинат, и теперь они переливались красным золотом в солнечном свете, бьющим из окна.

— Маленький мой! Мой любимый! Пожалуйста, не надо! Пожалуйста!!! Бонечка…

Дэни рыдала, рыдала. Я сел рядом с ней. Обнял.

— Мой малыш… Почему?.. Почему ты ничего не сделал?..

— Дэни…

— Как ты мог? Как это могло случиться? Как?..

— Дэни…

— Мой малыш… Я люблю тебя… Я люблю тебя… Люблю… — повторяла Дэни по кругу одну и ту же прощальную мантру: — Я тебя люблю… Я тебя люблю, мой малыш…

Я обнимал её. Обнимал её и мёртвого Бон-Бона. И плакал. Жестоко, бессмысленно, глупо плакал.