Глава 16

— Тромб, — сообщила нам девушка-врач из ветклиники, куда мы с Дэни привезли тело Бон-Бона, — обыкновенный тромб. Оторвался. Перекрыл трахею. К сожалению, ничего нельзя было сделать. Ничего.

— Он мучился? — спросил я.

— Нет. Поверьте, нет. Он совсем не мучился. Он даже не успел понять, что что-то не так. Скорее всего прыгнул с дивана, и одновременно оторвался тромб. Это происходит мгновенно. Животные ничего в этот момент не чувствуют.

Девушка с жалостью поглядела в наши зарёванные лица. Её сострадание было похоже на настоящее, хотя наверняка она не впервые наблюдала убитых горем владельце котов, собак, хомячков.

В детстве у меня был хомячок. Маленький такой, беленький. Я с ним сначала игрался, а потом как-то забыл о нём. Родители незаметно убрали клетку, что я не сразу заметил пропажу. Только много времени спустя они признались мне, что Тоши, моего хомячка, не стало. Он просто заснул и больше не просыпался. Тоша ушёл туда же, куда после ушли по очереди три наши семейных кота. А теперь ушёл и Бон-Бон. И несмотря на то, что время, разделявшее эти смерти от первой до последней, почти равнялось моей прожитой на земле жизни, я так и не узнал, куда и почему они все уходили.

— Мы кремируем его и выдадим вам прах, — сказала ветеринар.

— Нет, — ответила Дэни. — Нет, это мой кот. Вы не можете его просто сжечь.

— Мы просто кремируем его, — мягко увещевала девушка. — А вы потом сами его захороните…

— Нет! — закричала Дэни. — Вы что, не слышите?!.

— Дэни… — я осторожно взял её за локоть.

— Это мой кот! Это мой Бон-Бон! Это мой кот!!!

— Дэни…

Я притянул её к себе, обнял изо всех сил. Она снова плакала, снова кричала. Кричала мне в грудь, давилась собственными словами и слезами, но продолжала кричать. Задыхалась, хватала воздух открытым ртом и опять кричала.

— Дэни…

— Это мой кот… Это мой кот…

— Дэни, мы никому его не отдадим. Никому не отдадим, слышишь?

— Это мой малыш…

Мы вновь завернули Бон-Бона в простыню, понесли обратно в машину. Я вырулил на шоссе и поехал куда глаза глядят. Дэни сидела рядом, молчала, но, по крайней мере, больше не плакала. Примерно через час мы понемногу разговорились. Дэни спросила, как у меня обстоят дела с работой. Я рассказал, что есть определённые перспективы в новой компании, и что в понедельник пойду на собеседование. В ответ Дэни поделилась своими планами, что подумывает отучиться на стилиста. Я вспомнил Катю и предложил Дэни подумать ещё.

Так мы проболтали по меньшей мере час. Наконец, я остановил машину. Мы вышли.

Вокруг неспешно отцветала золотом осенняя природа средней полосы. Погода стояла сухая, умеренно-солнечная. К середине дня тени смягчились, стали прозрачными, невесомыми. Мы оставили автомобиль у трассы, а сами пошли вглубь поля, соседствовавшего с лесом. Дэни шагала впереди, несла лопату, я — за ней с Бон-Боном на руках. Её ноги утопали в траве, уже пожелтевшей, хрупкой. Земля была мягкой и податливой. И я подумал, что это очень кстати. При ближайшем рассмотрении оказалось, что все деревья сменили зелёный окрас, но их обновлённая цветовая гамма отличалась друг от друга: у некоторых часть листов пожелтела не полностью, другие покрывал настоящий пурпур, третьи походили цветом на оранжевую тыкву, а иные деревья стали лимонными или горчичными.

— Красиво, — сказала Дэни.

— Красиво, — согласился я.

Место мы выбрали под единственным клёном, у большого крепкого камня, который будто бы специально находился тут всегда, чтобы однажды стать нагробием последней колыбели для полосатого котёнка по кличке Бон-Бон. Я не знал этого места раньше. И не уверен, что в случае необходимости смогу отыскать. Но это даже хорошо. Бон-бон пришёл в мою жизнь без спросу и также без спросу покинул меня. Явился из ниоткуда и уходил в никуда. Родился неизвестно где и схорониться должен был там, где его никто не найдёт.

— Как думаешь, его могут откопать какие-нибудь животные? — спросила Дэни.

Я поразмышлял и ответил:

— Думаю, могут. Но я постараюсь закопать поглубже.

— Может, завернём его в пакет? У меня есть ещё с собой.

— Тогда он не сможет вернуться. А так нельзя. Мы все должны возвращаться. Через землю. Через воду. Через воздух.

— А что, если он не хочет возвращаться?

— Не знаю, я не спрашивал. Но, по крайней мере, так у него будет выбор.

— Наверное.

Дэни вздохнула и положила мне голову на плечо. Я всё ещё стоял с котом на руках. Солнце потихоньку ослабевало.

— Надо начинать, — сказал я.

— Да, — согласилась Дэни.

Положив Бон-Бона на землю, я забрал у Дэни лопату и принялся рыть землю. Почва легко поддавалась, и уже минут через пятнадцать мне удалось выкопать достаточно глубокую яму. Я стоял в центре неё и смотрел на Дэни, которая сидела рядом с белым свёртком прямо на траве и осторожно гладила ткань в том месте, где покоилась голова Бон-Бона.

Я потянулся за свёртком, сгрёб его в охапку и положил подле своих ног, затем вылез из ямы, отряхнулся и приготовился закапывать.

— Подожди, — вдруг остановила меня Дэни. — Надо ведь что-то сказать. Ну, перед тем, как мы его больше никогда не увидим.

— Он был хорошим котом, — только и смог придумать я.

— Он был самым лучшим котом. Спи спокойно, Бонечка.

Я зачерпнул первую горсть земли и кинул её в могилу.

— Подожди, — снова остановила меня Дэни.

Она вдруг сняла своё пальто, спрыгнула к Бон-Бону и укрыла его бежевой тканью, на которой так и осталось пятнышко крови.

— Не хочу, чтобы он замёрз. Он уже такой холодный… — объяснила Дэни и заплакала.

Возвращались также по большей части молча, а потом Дэни и вовсе заснула. Приехали затемно. Поднялись в квартиру. Собранные вещи так и валялись у порога. Дэни сказала, что сейчас немного согреется и уедет, я не стал ей перечить, оставил её в комнате одну, а сам пошёл готовить чай.

Когда вода закипела, я налил кипятка в чайник, поставил его на поднос вместе с кружками, сделал по паре бутербродов, понёс всё это дело в комнату. Там обнаружил Дэни спящей головой на сиденье дивана, а сидела она на том же месте, где недавно пытался вдохнуть свой последний глоток воздуха Бон-Бон, да так и не смог. Я поставил поднос на стол, подошёл к Дэни, тронул её за плечо. Она очнулась, посмотрела на меня.

— Я сейчас уже поеду… — пробормотала она заплетающимся голосом.

— Я сделал чай и бутерброды. Давай поедим.

— Как-то не хочется.

— Мы весь день не ели. Надо поесть.

— Меня мутит немного.

— Это от голода.

— Да, наверное…

Дэни попробовала повернуться и сесть спиной к дивану, но силы будто покинули её окончательно. Я попытался помочь ей. Она как-то неловко выдохнула мне в шею, и её дыхание показалось мне слишком горячим.

— Ну-ка, подожди. Иди сюда, — я дотронулся губами до её лба, и всё стало ясно. — У тебя жар.

— Никакой у меня не жар, — проворчала Дэни, но сразу после сказанного безвольно обмякла в моих руках.

Я пересадил её на диван. Она по привычке начала кочевряжиться, однако слушать её в таком состоянии — затея бессмысленная, я знал по опыту.

Оказалось, температура у Дэни уже перешагнула отметку в тридцать восемь градусов и уверенно стремилась дойти до тридцати девяти. Нужно было искать таблетки и немедленно укладывать Дэни в постель. Разумеется, она стала спорить со мной, говорила, что ей пора, что у неё дела. Но я-то знал, что она врёт — никаких дел у неё нет, переться к подругам в таком состоянии — сомнительный выбор, да и вообще, есть ли какой-то смысл ей куда-то идти.

Только что мы оба пережили одну маленькую смерть, но в масштабах наших жизней эта смерть оказалась не такой уж маленькой. Я всегда полагал, что не очень-то привязан к Бон-Бону, даже думал сплавить его первое время и потом был не прочь, если Дэни заберёт его с собой, а уж сутки назад так просто хотел придушить собственными руками. Но сейчас, когда его не стало и уже насовсем, и я даже не до конца осознал, что именно значит — «насовсем», я ощутил утрату, сравнимую с утратой близкого человека.

Это произошло так внезапно, так запросто и так невзначай, что в голове никак не хотело укладываться, что ещё утром вот ровно здесь — в этой комнате, по этому дивану — скакало, прыгало живое существо, на которое я мог ругаться, мог приласкать или пригрозить сдать его на мясокомбинат, но теперь его нет и не будет. Ничего не будет. Не будет обосратых полов и мебели, не будет раздражающего топота по ночам и шебуршания пакетами. Не будет требовательных «Мяу!» и снисходительных «Мур-мур-мур». В кухне всё так же стоят мисочки с кормом и водой, в коридоре заждался какашек чистый лоток. Всё по-прежнему, и всё по-другому.

— Ты камин сделал, да? — прошептала Дэни и шмыгнула носом.

— Как ты догадалась, что я его сделал?

— А кто ещё может так криво строить?

Я улыбнулся.

— Криво все могут строить. Вот прямо построить — это проблема.

— Согласна, — вздохнула Дэни. — Мы с тобой прямо ничего не построили. Даже кота не уберегли.

— Это была чистая случайность, Дэни. От нас здесь ничего не зависело.

— Может, тогда и всё остальное от нас никак не зависит? Может, мы только выдумываем себе, будто что-то решаем, а на самом деле всё давно решено за нас?

— Может быть, — рассудил я. — По крайней мере, мы точно не всё, что с нами происходит, можем контролировать.

— Например, то, что мы друг друга разлюбили?

Я глянул на Дэни, её глаза были открыты, хоть и туманны, а веки стремились снова закрыться.

— А ты разлюбила меня?

Дэни молчала, хотя слышала мой вопрос.

— Не знаю, — наконец, вымолвила она. — Единственное, что могу сказать, — я пыталась тебя разлюбить. Я пыталась даже представить тебя с другой женщиной. Почему-то мне казалось, что так разлюбить будет намного проще. Но потом я поняла, что совсем не понимаю, как это — любить тебя. Я же почти не знаю, кто ты такой на самом деле. Даже за столько лет, повидав тебя всяким, почти каким угодно, я так и не поняла — а какой ты, но при этом продолжала тебя любить. Потому получается, что, разлюбив какую-то одну версию тебя, это не будет автоматически значить, что я не люблю все остальные.

— У тебя, кажется, жар усилился, — засмеялся я.

— Да ну тебя, — обиделась Дэни.

Смеясь, я поцеловал её в лоб, заодно проверил, верна ли моя гипотеза. К счастью, я был неправ — температура чуть снизилась, но всё равно оставалась выше нормы. Я в принудительном порядке напоил Дэни чаем, и вскоре она уснула уже до утра.

Утром я вышел из подъезда за сигаретами. Мимо меня проследовал наш местный уборочный трактор с ковшом — зимой с его помощью чистили и вывозили снег, а по осени он занимался уборкой листвы. Однако сейчас он ехал по другим делам. К нему в ковш нагрузили всякой всячины с помойки — старые стулья, зеркало, плед, книги. Местные жители как-то негласно приняли решение все ещё более-менее годные к обиходу вещи складывать не в контейнер, а рядом с ним. Любой мог подойти и забрать, если что-то понравилось. Но в основном такие вещи забирали рабочие, жившие неподалёку на территории строящегося коттеджного посёлка. Работяги тоже обустраивали для себя какой-никакой уют и не гнушались халявных вещиц. Видимо, на этот раз они попросили дворника пособить им за магарыч и отвезти на тракторе всё найденное добро.

Поверх стульев и книжек, прямо на торчащем зеркале ковш венчал большой плюшевый медведь. Тот самый, с которым я встретился вчера. В эту встречу Михаил Потапыч уже гордо ехал в тракторном ковше как на троне и смело смотрел в неизвестную даль. Уж не знаю, для чего простым рабочим ребятам потребовался гигантский медведь, но полагаю, что у этого парня отныне был шанс на новую жизнь. И, чем чёрт ни шутит, возможно, она будет веселее и благодарнее прежней.