Глава 17

Мне едва ли раньше приходило в голову анализировать то, насколько серьёзным или несерьёзным, важными или неважными являются те или иные вещи, образующие круговорот моей повседневности. Всему находилось своё место, и всё также покидало свои позиции в назначенный час. И, разумеется, я страдал, потеряв Аннет, страдал, поняв, что Сара вычеркнула меня из жизни, страдал, обнаружив, что Ляйсан уже не увлекает меня в той степени, что поначалу. Но любая из этих потерь не воспринималась мной настолько обезоруживающей, чтобы я не мог подобрать ей подходящее объяснение, даже если доподлинно не знал причин, даже если сочинял их криво и нелепо. Однако смерть Бон-Бона невозможно было уложить в уютную коробочку понимания. Мотивов, предвестников, предчувствий, особых знаков — ничего, ровным счётом ничего не находилось пускай и для слабенькой подпорки смысла, хлипких его костылей.

Я думал об этом почти всю ночь с субботы на воскресенье, в перерывах между бдением над поражённой болезнью Дэни, а потом ещё весь день, когда она то приходила в себя, то снова уходила в забытье. Я думал об этом и вечером, склонившись над ноутбуком, пробегая глазами текст, поглощая уже бессчётную кружку кофе и потерявшую вкус сигарету. Я купил Дэни всякие таблетки, но эффект от них был довольно слабый. Видимо, её организм держался из последних сил, а теперь решил окончательно сдаться и не предпринимал попыток к выздоровлению.

И вдруг мне подумалось: а что, если Дэни тоже умрёт?..

Я знавал одного парня. Много лет назад, когда я ещё был мальчишкой, мы жили в одном дворе. Он был обычным пацаном, что называется, звёзд с неба не хватал: окончил школу, ушёл в армию, после армии долго слонялся, ища своё призвание — перебивался то на складских работах, то пристроился маляром, то мойщиком автомобилей, то охранником в супермаркете. В какой-то момент он решился получить образование и пошёл учиться на водителя трамвая. Не знаю, врут или нет, но поговаривают, что в профессию парень вошёл блистательно, словно родился в трамвае (в хорошем смысле) под какой-то особой трамвайной звездой настоящего призвания. И вот в последние дни стажировки, когда парнишка показывал класс в нелёгком водительском деле, у него разболелся зуб. Он всё тянул и тянул с визитом к врачу, мол, некогда, экзамены, новая работа — потом, потом… Потом он всё-таки пошёл к стоматологу, когда боль стала невыносимой. Там что-то долго решали, совещались, говорили: «В общем-то, ничего страшного, но зуб, к сожалению, придётся удалить». Парень позвонил маме и успокоил её: «Мам, ты не волнуйся. Сейчас меня подлечат, и я приеду домой». Но домой он больше не вернулся. У него развился тяжёлый сепсис, начали отказывать органы один за другим. Через пару дней к нему домой позвонили из трамвайного депо, сообщили, что ждут с нетерпением нового работника. Почти ничего не соображающая от горя мать ответила им, что ждать уже никого не надо.

Ещё одну историю когда-то красочно расписывала тётя Роксана. Больница, где она проработала всю жизнь, — прямо-таки кладезь чудовищных случайностей и невообразимых чудес. Правда, и к тому, и к другому персонал был привычен настолько, что и нелепая смерть, и фантастическое спасение воспринимались одинаково ровно. Даже скорее смертельные случаи трогали ещё меньше и рассказывались с долей циничной иронии, пропитавшей насквозь врачебные будни.

Дело было так: по «скорой» привезли молодую женщину, которую мучали ужасные боли в животе. По всем анализам и диагностикам женщина получалась здоровой. Пока длилось установление диагноза, больная скончалась, а при вскрытии из её брюшины вытащили трёхметрового червя. Я на всю жизнь запомнил его название — бычий цепень. Отвратительное создание родом из самой Преисподней.

Фатум обеих историй трагичен своей непредсказуемостью и полной беззащитностью перед стечением обстоятельств и их коварством. Молодость, любовь, амбиции и великая жажда жизни сильны и огромны ровно до той черты, пока им не переходит дорогу Господин Случай, одинаково равнодушный к любому, кто оказывается у него на пути.

Я не знал, как помочь Дэни, как убедить её Сансару покрутиться ещё немного в текущей жизни, дав возможность пострадать и порадоваться, не уходя на новый круг. Даже понимая всю смехотворность и тщетность победить неподвластные мне силы, я всё равно упрямо заигрывал с богом и прикладывал усилия для восстановления Дэни. Носил ей чай, кормил лимонами с мёдом, менял ей одежду и постельное бельё, проветривал комнату, следил за графиком приёма таблеток, читал ей вслух Шмитта, а когда Дэни засыпала, шёл на балкон и продолжал редактировать свой роман.

Днём понедельника, вернувшись с собеседования, которое провела лично Виктория, я не обнаружил Дэни в кровати. Также куда-то пропали собранные у порога вещи. Признаться, меня это напугало. Я открыл кухонную дверь и застал такую картину: Дэни в моей рубашке на голое тело и своих розовых тапочках приплясывала у плиты. Она наслаждалась музыкой в наушниках и не услышала моего прихода. На конфорке грелась сковорода, где тушились порубленные овощи. Рядом на столе Дэни разложила мясо, приправы и открытую упаковку сметаны. Она бодро шинковала капусту, не замечая моего присутствия.

— Дэни! — позвал я. — Дэни!!!

— О, Господи! — подпрыгнула Дэни в испуге и уставилась на меня. Через секунду её взгляд смягчился, она вытащила один наушник и улыбнулась: — Я думала, ты только вечером придёшь.

— Да нет, я же только поговорить намеревался.

— И как всё прошло?

Специально выдержав трагическую паузу, я ответил:

— Всё прошло бесподобно!

— Значит, тебя берут?!

— Забирают с руками и ногами.

В ту же секунду, как я это произнёс, Дэни бросила свою готовку и подлетела ко мне. Она напрыгнула с разбега, сдавила в объятьях, смеясь и запрокидывая голову, кричала:

— Поздравляю! Как здорово! Я так рада!

— Я тоже рад… — обронил я и заглянул ей в глаза.

Наши лица остановились друг напротив друга. Я видел Дэни, видел её искреннюю радость, видел кухню в квартире, дважды осиротевшую за небольшой промежуток времени, и ловил себя на мысли, что уже не помню, как прошли последние три месяца, и как так получилось, что Дэни столько отсутствовала. Не знаю, почему я прежде не признавался себе в том, что мне не хватает её, что я скучаю, что её порой посредственная, порой грандиозная стряпня слишком долго не появлялась в моей жизни, что её голос, её капризы, её вечные придирки в самом деле не настолько уж фатальны.

Сейчас меня снова опутало нежностью, ещё осторожной и зыбкой, но вместе с тем понятной и родной. Пока что она не переросла в доверительность и лишь делала первые шаги навстречу чему-то большому и крепкому, однако мгновение, где я очутился в объятьях Дэни, объяснило мне больше, чем я пытался объяснить себе в тысячах исписанных слов.

— Как твоё самочувствие? — деликатно поинтересовался я.

— Как видишь, мне уже лучше, — будто с издёвкой ответила Дэни. — А ты что, уже хоронить меня собрался?

— Да кто тебя знает?..

— Не дождёшься! Я ещё тебя переживу.

— Только в случае, если ты подкинула яду вон в те овощи, — улыбнулся я.

— Блин! Овощи! — опомнилась Дэни, наконец, учуяв горелый запашок.

Она кинулась к сковороде, а я пошёл на балкон, открыл ноутбук, ввёл пароль и углубился в значки и буквы на экране. При этом я старался не думать о посторонних вещах, но одновременно ощущал небывалое спокойствие и благость. Возможно, потому что больше не тревожился о судьбе Дэни, возможно, потому что больше не тревожился о деньгах, а возможно, причин было намного больше и не все из них я до конца понимал, оттого не мог их назвать. Мне хватало уже того, что ясность, заполнившая моё сознание, распространилась на всё кругом, и я неторопливо перебирал слова и предложения, чей смысл, как мне казалось, давно изведан мною, то теперь он открывался совсем иначе, хотя по сути я ничего не менял в смысловой нагрузке. Тяжесть некоторых строк внезапно уступала место лёгкости, растерянность меркла перед решимостью, простота переходила в глубину, а излишний романтизм — в самоиронию, в то время как иронические обороты отзывались по-новому, без улыбки и грусти, немного жалостливо и немного оптимистично.

— Иди есть, — позвала Дэни за моей спиной.

Она положила руку мне на плечо. Я накрыл её пальцы своей ладонью, повернулся на стуле. Другой рукой Дэни причесала мне волосы, отчего я блаженно закрыл глаза, а после уткнулся лицом в ткань рубашки и глубоко вдохнул полузабытый, но неподдельно родной аромат тела, к которому не прикасался с такой нежностью непозволительно долго.

Расстегнув несколько пуговиц в области живота, я дотронулся губами до кожи Дэни. Она молчала и вслушивалась в каждое неторопливое движение, и постепенно дыхание её делалось глубже, тяжелее, мучительнее. Я посадил Дэни на подоконник, её ноги обвили меня, сильнее прижимая к себе. Не смогу подсчитать с точностью, сколько мы целовались за прошедшие годы, но могу сказать, что этот поцелуй запечатлелся в памяти особенным. Он раскрывался с нежной силой губ, торопился и враз пугался своей торопливости, говорил о многом, не произнося ни звука, объединял и сторонился прошлым недоверием, но откликался заново ещё необозначенным «Прости». Мы вдвоём, сообща стирали нашу утраченную любовь и создавали новую, ещё слепую, неопытную, вызревшую из перегноя прошлого.

«Я ведь совсем тебя не знаю, — много лет назад писала мне незнакомая, ни разу невиданная девушка с удивительным, звучным именем, которому я придумал короткий аналог — Дэни. — Но иногда мне кажется, что это какие-то пустяки: наблюдать, как ты ходишь или как ты храпишь по ночам. Всё это мелочи. И я бы спокойно перенесла, даже если бы ты разбрасывал носки по квартире. Даже твоего кота я бы приняла, хоть я и не люблю котов. Мне больше нравятся собаки. Но, по-моему, заводить собаку в квартире — не совсем неправильно. В Италии много собак, но в основном маленькие, комнатные. Они даже на собак не очень-то похожи. А я бы однажды хотела завести лабрадора. Тебе нравится эта порода? Если не знаешь, как они выглядят, посмотри «Марли и я». Лично я раз двадцать смотрела и всегда плачу в конце. Мне нравится, что фильм настолько живой, ужасно смешной и совсем нисколечко несмешной, потому что в жизни так и бывает. Сначала грезишь о верной, умной собаке, которая будет приносить тебе тапочки и слушаться по мановению руки, а получаешь избалованного, вредного балбеса, которого, тем не менее, обожаешь и ни на кого бы другого не променял. Также с любовью всей жизни. Мечтаешь встретить сильного, уверенного, мудрого мужчину, за которым как за каменной стеной, а встречаешь обычного, взбалмошного парнишку, который только для виду может постучать кулаком по столу, а в самом деле такой же потерянный и недолюбленный ребёнок, как большинство перестроичных детей, жаждущий ласки, внимания, заботы, играющий в «Танчики» из-за бессонницы, напивающийся с дружками, гуляющий с пятницы по воскресенье, потому что в остальное время ему надо работать и делать вид, что нет ничего важнее, чем рост и обогащение его шарашкиной конторы. И такой вот недотёпа попадает мимо унитаза, делает невинные глаза, когда его тормозят гаишники, заболевает по четыре раза в год, потому что не любит носить шапку, и втайне мечтает однажды встретить ту, кто будет ценить его не за то, что он чего-то добился в жизни (если вообще чего-то добился), а вопреки — всем его идиотским привычкам, недостаткам, слабостям. Потому что недостатки и слабости есть у всех, но не у всех есть кто-то, кто скажет: «Я с тобой. Мы справимся». «Мы» — самое сильное слово из всех придуманных. Сильнее, чем любовь. Сильнее, чем преданность. Сильнее, чем любое признание. «Мы» — это уже и любовь, и преданность, и признание, и даже ещё больше, намного больше. Тебе бы хотелось, чтобы однажды ты и я превратились в «МЫ»?..»

— Мы, наверное, чокнутые, — сказала Дэни, когда смогла наконец разговаривать после нашего бессловесного и такого необходимого нам обоим примирения.

Я гладил её по спине, вдоль линии обнажённого позвоночника — от шеи до крестца, а она тихонько постанывала, принимая мою ласку каждой клеточной тела, открывшегося любому чувству после испытанного оргазма. Рубашка, бывшая на ней, так и осталась лежать на балконе, а мы вдвоём перебрались на кровать, чтобы немного прийти в себя и отдохнуть от стольких эмоций.

— Почему?.. — спросил я, в самом деле не желая узнать ответ.

Мне было слишком хорошо для того, чтобы интересоваться новыми знаниями. Я бы и дальше предпочёл обходиться без слов, но Дэни не любила замалчивать даже очевидное.

— Потому что любая пара на нашем месте давно бы смирилась с невозможностью находиться рядом. Всё же просто — несудьба, нелюбовь, или как ещё говорят?

— Не сошлись характерами.

— Ага, точно. Не сошлись характерами. Тогда зачем дальше стараться? Зачем скучать? Зачем думать друг о друге? Ведь и так ясно — ничего не получится.

— Кому ясно? — спросил я и перелёг на живот.

Дэни посмотрела на меня:

— Всем.

— Всем?

— Да, всем. Всем вокруг. Кому угодно.

Я подумал над её словами.

— Всем, кроме нас? — уточнил я.

Она молчала, глядя в мои глаза, и вдруг заплакала.

— Что с тобой?..

— Ничего. Просто… Ты так сказал: «Всем, кроме нас»…

— И что с того? Разве кому-то, кроме нас самих, виднее, как нам жить и что нам делать?

Теперь Дэни почему-то засмеялась. Она утёрла слёзы и прильнула ко мне.

— Нет, — сказала она. — На самом деле, все только претворяются, что знают и понимают о чём-то лучше других. Но это неправда. Марина мне постоянно талдычила, что я правильно сделала, когда ушла от тебя. Мне и самой так казалось. «Правильно» — это же не всегда то, что хочется делать. А я так до конца и не поняла — хотела я от тебя уйти или нет. Если бы хотела, ушла бы давно. А если бы не хотела, наверное, и не ушла бы. Или постаралась вернуться раньше. Только получается, что я ушла, когда не хотела уходить, и вернулась, когда не хотела возвращаться. Как-то всё слишком нелогично, правда?

— Может, в таком случае не стоит искать логику?

— Может, — устало согласилась Дэни, и мне показалось, теперь наш разговор иссяк. Но она вдруг повернулась и спросила: — Скажи мне, у тебя кто-то был за это время?

— Нет, — ответил я, почти не дрогнув.

С минуту Дэни пристально вглядывалась в моё лицо. Она была уверена, что одного только взгляда уже достаточно для точной диагностики на правду и ложь.

Но я не солгал и не сказал всей правды своим «Нет». Так уже бывало с нами, когда она задавала вопрос о том, люблю ли я её. Тогда моё «Нет» значило намного больше, чем просто «Я тебя не люблю». Прозвучавшее тогда «Нет» вмещало в себя усталость и неизбежное отмирание прошлых чувств, вмещало скорбь по утраченному, вмещало неверие в благополучный исход, если мы оба не решимся проститься с накопленным и не прекратим пытаться латать уже сгнившую лодку. На ней мы пересекли море, но для того, чтобы плыть через океан, нужно другое судно. И никто никуда не поплывёт, пока мы топчемся в луже на прохудившемся днище.

Нынешнее «Нет» также было сродни тому, трёхмесячной давности. У меня действительно никого не было. Редкие встречи с Сарой и две ночи с Катей не были равны определению «У меня кто-то есть». При ближайшем рассмотрении я даже не мог сказать, что был влюблён, а затем разлюбил. И уж тем более я не могу утверждать, что эти связи как-то повлияли на меня. Для такого утверждения должен был бы существовать какой-то остаток. Но не осталось ровным счётом ничего. Лишь память, которой я не хотел бы доверять в полной мере, поскольку знал, как бывает хитра эта самая память, что перехитрить её уловки не в силах даже железные аргументы.

— Помнишь, — заговорила Дэни, — когда я приехала из Италии, тоже спросила, есть ли у тебя кто-то, и ты сказал, что никого нет. Я тебе поверила.

— Так и было. Я расстался с бывшей девушкой, как только начал встречать с тобой.

— Да, — кивнула Дэни, хмурясь от воспоминаний, — только твоя бывшая девушка так не считала.

— Я говорил за себя. А для меня всё было кончено.

— Она надеялась, что ты передумаешь.

— Это были её проблемы.

— Которые стали впоследствии нашими.

— Дэни, к чему ты клонишь? — нахмурился уже и я. — Переживаешь, что снова встретишься с призраками моего прошлого? Обещаю, такого не случится.

— Почему ты так в этом уверен?

— Потому что прошлое в прошлом. И даже то, что пережили мы с тобой, тоже стало частью прошлого. Есть только здесь и сейчас. И только мы из «здесь и сейчас» можем решить, какими будем мы следующими. Сейчас и здесь — ты и я — мы — мы вместе, — я сел на постели и тронул за плечи Дэни. — Так давай вместе решать, куда мы отправимся дальше.

Дэни смотрела на меня, слушала меня и, наверное, снова хотела заплакать, но она сдержалась. Мы обнялись. Она дышала мне в шею, а я покачивал её в объятьях как дитя.

— Мне хочется сбежать, — обронила Дэни.

Я остановился.

— От меня?..

— Нет! — выдохнула она с силой. — Нет, не от тебя. А отсюда. Я хочу сбежать с тобой. Я всё ещё вижу иногда Бон-Бона и не могу привыкнуть к мысли, что его больше нет.

— Это пройдёт. Просто воспоминания ещё слишком свежи. Всё наладится.

— Наверное…

Ближе к ночи мы вышли из дома, чтобы прогуляться. Дождь, терзавший небо весь день, под вечер угомонился, а после десяти вечера улицы успели просохнуть, тем не менее, сохранив умытую свежесть. Оделись мы потеплее. Я переживал, что Дэни после болезни ещё не до конца поправилась, потому заставил её разобрать вещи, которые она спрятала в гардеробной, не вынимая из пакетов, и найти осеннюю куртку, шапку и шарф.

Я не люблю осень и не нахожу её очаровательной, как один знаменитый поэт, однако тишина и уединение бывают мне приятны, попадают в настроение и уютно ложатся на душу. В тот вечер именно этого мне и хотелось — родственности одиночеств, интимности и расслабленной простоты. И именно такой вечер нам выдался — спокойный, добродушный, ламповый, подсвеченный мирным теплом фонарного освещения.

Мы бродили неспешно, держась за руки, никого не встречая на пути. Осенний бульвар принадлежал лишь нам двоим — мне и Дэни. Она говорила о книгах, которые прочла, о фильмах, которые смотрела.

— Маринка ненавидит европейское кино, — рассказывала Дэни, — говорит, скука смертная. Она почти всегда засыпала, если я включала что-то на свой вкус. Из вежливости начинала смотреть, а потом уже и вежливость не помогала. Её бесит, что там всё слишком нормальное, прям как в жизни, нет вот этих крутых спецэффектов, супергероизма и всего прочего. Как думаешь, почему людям нравится ненастоящее?

— Ненастоящее?.. — я вытащил пачку сигарет и закурил. — Наверное, то, что ты называешь ненастоящим, для людей, которые это любят, является самым настоящим. Понимаешь?

— Нет. Как могут быть настоящими всякие там стрелялки, пулялки, мигалки? Маринка включила как-то «Бонда», и там этого Бонда так отметелили! Об стену шибанули, с верхотуры скинули, по лицу надавали, а он такой — встал, отряхнулся и дальше побежал! Ну, разве так бывает? Я вот недавно шкафчик не закрыла, нагнулась что-то взять, встала и ка-а-ак впаялась лбом! Ещё минут десять звёзды в глазах ловила, в себя прийти не могла, а не то что мир спасать.

— Понимаю, о чём ты, — улыбнулся я, — но для зрителя экшена события в фильме реальны не потому, что реально с кем-то могут произойти, а потому что зритель погружается в ту реальность, которую создали для него. В той реальности все показанные трюки абсолютно естественны. И, конечно, они впечатляют в сравнении с обыденной жизнью.

— А разве обыденная жизнь — такая уж обыденная? — рассуждала Дэни, озираясь на то, что окружало нас.

С нами не происходило ничего особенного. Мы неторопливо шли по дорожке, выложенной из плиток. Над нашими головами распадалось звёздами просторное небо. Окна домов неуклюже ловили их отблески. Редко-редко, когда попадалось зажжённое окно. Быть может, только тишина, звеневшая особенно громко, могла сойти за что-то необычное.

И вдруг эту тишину рассёк возглас Дэни:

— Смотри!

— Куда смотреть? — не сразу сообразил я.

— Вон, смотри! — Дэни показала пальцем вперёд. — Что это? Крыса?!

Я вгляделся и увидел на дорожке прямо по курсу маленькую чёрную тень.

— Наверное, белка.

— А что она тут делает?!

— Они иногда прибегают из леса, копаются в помойках.

— Пойдём посмотрим, — попросила Дэни.

— Она нас испугается и убежит.

— Ну, пойдём.

Мы пошли. Однако белка никуда не убегала и, кажется, даже заинтересовалась нами. Сделав несколько шагов навстречу, мы остановились и немного выждали — убежит или нет. Белка любопытно вытянула косматую голову, и стало ясно, что это никакая не белка. Смешно семеня крохотными шерстяными лапками, нам навстречу бежал пёс, крошечный, размером буквально с ладонь.

— Это йорк! — сходу определила Дэни. — Иди сюда, малыш! Иди! Иди, не бойся!

Пёс не без осторожности приблизился к нам. Дэни протянула к нему ладонь, животное изучило конечность носом и завиляло хвостом.

— Ты чей такой? — спрашивала Дэни у собаки, словно ожидая настоящего ответа. — Ты что тут делаешь?

Ни ошейника, ни адресника на питомце не оказалось — я всё детально осмотрел, когда Дэни взяла его на руки. Насколько мы могли разобраться, это был не щенок, а вполне взрослая особь, девочка. И судя по тому, что шёрстка у малышки была гладкой, ухоженной, не оставалось сомнений, что собака домашняя.

— Отпусти её, Дэни, — сказал я. — Это чужая собака. Она наверняка просто гуляет.

— Одна?! — возмутилась Дэни. — Не говори глупостей. Она потерялась. Кто бы отпустил такую крошку среди ночи?

— А чего ей бояться? Никого же нет. Пусть себе гуляет, никто её не обидит.

— А вдруг её выбросили?! — никак не успокаивалась Дэни. — Уличные животные ведь так и появляются! Мы не можем её оставить.

— Дэни, — мягко уговаривал я, — если её выбросили, значит, на то были причины. Значит, собака проблемная. Нам она тем более не нужна.

— Мы её не бросим! — резко заявила Дэни.

На меня взирали четыре женских глаза — два человеческих и два собачьих. Я ещё попробовал оказать сопротивление, но быстро понял, что избавиться от собаки в данный момент смогу только в случае, если избавлюсь от Дэни. Мы потащили собаку домой.

— Я назову её Фани! — полчаса спустя объявила Дэни, выходя из ванной комнаты, где отмывала собаку.

Я в это время разыскивал кошачьи миски, упрятанные, как мне казалось, надолго.

— А кошачий корм она будет есть?

— Ты что, с ума сошёл? Это же собака!

— А размером она с хомяка, — пожал я плечами.

— Не слушай его, Фани. Он просто ничего не понимает в женщинах.

— Да куда уж мне…

Я вздохнул и полез в телефон, чтобы узнать у всесильного интернета, чем накормить женщину йоркширского терьера.

Разумеется, остаток ночи все ласковые слова и обнимашки были посвящены не мне, а крошке Фани. Я хоть почти не ревновал, но каким-то шестым чувством понимал, что эта история не продлится долго. Так и вышло.

Уже на следующее утро я при выходе из дома обнаружил объявления о пропаже собаки. Ими были увешаны все до одного столбы и все подъезды. Наш не стал исключением.

— Мы не можем оставить её у себя, — объяснил я Дэни, протягивая ей сорванное объявление. — У Фани есть хозяева. И зовут её не Фани. Её зовут Шуша. И кому-то без неё очень плохо.

Дэни молча глянула на собаку, затем на меня, затем снова на собаку. Взяла объявление из моих рук, сгребла Фани в охапку и ушла в комнату, закрыв за собой дверь.