Глава 4

Для того, чтобы лишний раз не переступать порог офиса, я попросил директора отправить мне оставшиеся от моей зарплаты деньги на банковский счёт, но он почему-то заартачился. С чем могли быть связаны трудности такого рода, я понятия не имел, но догадывался, что дело, возможно, в намерении попробовать повторно переубедить меня. А мне, разумеется, хотелось этого избежать. Тем не менее, я прибыл в офис утром понедельника. Моё рабочее место ещё не было разобрано, но, поскольку я уже внутренне отрёкся от него, сел как можно дальше, в переговорной, куда через четверть часа пожаловал Максим — мой бывший начальник, бросил мимоходом: «Поговорим в кабинете» и тут же ушёл. Я вздохнул и побрёл за ним следом. Кабинет его располагался через стену от кабинета Сары. Но её на месте не оказалось, что было кстати.

— Прикрой, пожалуйста, дверь, — сказал Максим, попутно печатая что-то на клавиатуре и глядя в экран компьютера.

У нас с ним с самого начала сложились отчуждённо-приятные отношения. Это значит, что мы не были дружны в каком-либо смысле, но прислушивались к мнению друг друга в рабочих вопросах.

Максим представлял собой типичный образец современного руководителя — ещё довольно молодой, физически активный, социально раскрепощённый и максимально следящий за собой мужчина. Полагаю (да я почти уверен), что он — гей. Добропорядочная жена и двое детей, чьи фото показательно демонстрировались в рамке на рабочем столе так, чтобы их все отчётливо видели, были только лишним доказательством моих предположений. Если глянуть на этот снимок, не зная о том, что это фото из частного архива, невольно возникнет впечатление искусственности, будто бы смотришь на семью из рекламы йогурта или майонеза: настолько гладкие, идеально счастливые лица, каждому из которых выплатили N-ную сумму, чтобы несколько часов они убедительно играли в семью перед камерой.

Традиция семейных снимков настолько же стара, как изобретение фотографии. Рассаживаясь напротив объектива, чтобы сделать совместное фото, все члены семьи всегда прихорашивались, занимали правильные места, зависящие от ранга и возраста: главы семей помещались в центре, вокруг — дети и внуки, младшие из которых сидели на коленях. Нужно было обязательно улыбаться, но не слишком весело, потому что фотография — дело серьёзное, между прочим.

В моей семье таких карточек полным-полно в разном составе. Самые масштабные умещали человек тридцать или сорок, а то и больше. Всё зависело от события, во время которого происходила съёмка. Пожалуй, самые многочисленные относятся к датам чьих-либо похорон — туда стекался тот возможный максимум, из которого состояла семья на текущий момент. Благодаря минус одному члену конгломерата, оставшиеся могли с определённой точностью подсчитать, сколько ещё унылых лиц пока принадлежит к единому роду. Унылыми лица были, потому что, ясное дело, повод невесел, хотя любые похороны всегда заканчивались не только общей фотографией, но и общей попойкой, где в апофеозе разгуливалось неподобающее веселье. Однако камера его запечатлеть уже не могла. Фотограф тоже оказывался под конец в стельку пьян. Торжество жизни побеждало удручающий марш смерти. На память оставалось лишь коллективное фото — большое, чёрно-белое, с мелкими зёрнами многочисленных лиц без улыбок. Зато по ним можно точно определить, что все они принадлежат единому семейству, и никто из них, по большому счёту, не лукавит — каждому по-своему больно прощаться с тем, кого они, возможно, даже едва знали, и всё же он был им родственником, а значит печаль настоящая, пусть и краткосрочная.

Не в пример им современные снимки семей, которые всё чаще делают в искусно-искусственно обставленных студиях, где сфотографируются ещё несколько десятков, а то и сотен счастливых и не очень семей. Одинаковые нежилые декорации, призванные облагородить тех, кто попадает в кадр, но обманчивые, равнодушные, никак не отражающиеся в памяти. Просто красивая картинка, как в рекламе, не имеющая ничего общего с реальностью.

И, наверное, нет ничего дурного в том, что люди стремятся к эстетике, пытаются выглядеть лучше, чем они есть, хотя бы на секунду, но лично я с бо́льшим интересом буду рассматривать потёртые, старомодные, совсем неидеальные снимки моей семьи, к которой, может, и не испытываю особо трепетных чувств, но будто бы ощущаю реальную человеческую историю. Хотя причина также может состоять в том, что история эта каким-то образом касается меня. Я точно не знаю.

Знаю только, что в очередной раз глянул на снимок директорской семьи, потом на другой снимок — в рамке на стене, который был сделан по случаю первых десяти тонн отгрузки продукции нашей компании, и заметил, что у Максима совершенно одинаковое выражение лица и там, и там: гладкое, ясное, радостное, безупречное и чуть самодовольное.

— Ты хорошо подумал? — задал мне вопрос Максим, когда закончил свою писанину и, наконец, переключился на меня.

— Конечно. Решение принято. Я буду искать другую работу.

— Я не о том, — Максим скрестил руки на груди и откинулся в кресле, чтобы внимательнее изучить меня.

Я сидел прямо с чуть ссутуленными плечами. Мне не было смысла скрывать, что отныне я не готов ринуться в бой, чтобы покорить все возможные рынки. Я проработал здесь в трейд-маркетинге около года. Сара была права, когда говорила, что я недостаточно квалифицирован в данной области. По сути, я и маркетологом-то никогда не был.

После удачно незаконченного института печати, куда я поступал вместе с Наташей, но попал на разные факультеты, я, как и большинство никому ненужных птенчиков, ринулся в продажи и добился определённого успеха. Меня заметили, сначала в той компании, куда я пришёл, затем в компании партнёров. Мне предложили условия лучше. Кроме того, сама компания была крупнее и солиднее. Большинство людей покупает её продукцию чуть ли не каждый день, а таких, как я, в ней было несколько тысяч человек по всему миру. Работать приходилось много и весело. Мы катались в командировки, бессовестно пропивая казённые деньги и заключая порой провальные, порой неожиданно выгодные договора. Меня в качестве проверки бросили сразу в геенну огненную — мне предстояло работать с индусами. Более расхлябанных и добродушных, но при этом изворотливых и хитрых партнёров, пожалуй, не сыскать.

Индийский рынок — это кошмар, тщета и золотое дно в единой бесконечной пляске. Индийцы могут всё: пить, не просыхая, обманывать, застенчиво глядя в глаза, наивно рассказывать про семью, амурные дела, отдавать последние деньги и последнюю курту (индийская национальная верхняя одежда — прим. авт.), подставлять и отстаивать чью-то честь, вне зависимости от того, насколько это выгодно в данный момент. С европейцами проще — тут есть определённая, чисто финансовая логика. Логика индийца — «Хочу-не хочу», «Лень-не лень», «Люблю-не люблю». Последнее из перечисленного — возможно, самая сильная мотивация, хотя и она до конца не исключает того, что, даже любя, тебя в итоге подставят, потому что было лень что-то сделать.

Я тогда проделывал такую лютую работу, не столько по планированию или стратегии, или ещё чему-то, что можно по меньшей мере прогнозировать, нет, я, почти в буквальном смысле, плясал с бубном и подносил пуджи (обряд поклонения и почитания в индуизме Шиве — прим. авт.), Ганеше и прочим божкам различного ранга и значимости. И вся эта круговерть протянулась на несколько лет, за время которых я успел выучить все национальные праздники, побывать на десятках свадеб, измазаться и напиться вдрызг во время холи (также известный как Пха́гвах (или Бходжпу́ри) и Фестиваль красок — ежегодный индуистский фестиваль весны — прим. авт.), покататься на слонах, примерить колоритные одёжки, искупаться в Ганге, получить благословения и проклятия, и, конечно, влюбиться. Наверное, это было закономерно, потому что ни один болливудский фильм не обходится без амурной линии. Я просто не стал исключением. Я стал жертвой молодости и бесстрашия, когда отвага и слабоумие являлись по сути чем-то единым, неразрывным и оттого правильным.

Мою первую после Наташи истинную возлюбленную звали Аннет. Француженка. Она проговаривала английские слова с чисто французским [R]: «[R]ed», «che[RR]y». От одной попытки повторить за ней эту словесную обструкцию у меня ломался язык и раздирало горло. Но вместе с тем от вибрации этих слов у меня внутри тоже всё вибрировало, включая кончики пальцев и живот. Я превращался в эдакий компактный, удобный барабанчик, о который смело и чисто ударяются маленькие хитрые «R», похожие на непрерывно мурчащих котят. Этот звук заполнял меня до краёв, обнимал и укутывал пьянящим чувством нежности. По понятным причинам мы виделись только в командировках.

Впервые я столкнулся с Аннет в Мумбаи, где проходила сделка с сетью DMart. В Мумбаи располагалась штаб-квартира DMart, и, говоря официальным языком, предполагалась встреча Top-Vendors и Top-Distributors (главные поставщики и главные закупщики — прим. авт.) по случаю десятилетия компании. Однако если переводить на общечеловеческий язык, получится интернациональная пьянка с имитацией деловой активности. Натурально индийцев интересовало лишь то, достаточно ли сахара положили в заказанную ими продукцию (дело в том, что практически все привычные для европейца сладости в Индии слаще процентов на пятьдесят). Остальные нюансы — цены, сроки, мерчендайзинг и прочее — зависели по большей части от умения дрыгаться под индийское диско и панибратствовать с нужными людьми. Я вышел из ресторана на воздух в ослепительно-чёрную, душную мумбайскую ночь и заметил девушку в богатом сари. Она курила на скамейке — уже по одному этому факту можно было сделать вывод, что она не здешняя. Я подсел к ней и завязал беседу.

Аннет. Она из Аге. Это на Лазурном Берегу. Малюсенький, но довольно зажиточный городок. Родители Аннет держат свой ресторан, уже в третьем поколении. Продолжать семейное дело и, соответственно, стать в будущем первым наследником бизнеса было предопределено старшему сыну, брату Аннет. Ей же выпала честь отправиться на учёбу в Париж, откуда она и попала на работу в дистрибьюторскую компанию, которая налаживала связи с Африкой и Индией. Ничего удивительного, что Аннет быстро выбрали в качестве посла: она не обладала сражающей наповал красотой, от которой, как от удара молнией шарахает так, что перестаёшь соображать на несколько минут, но вместе с тем она пленила по-настоящему и враз — своей речью, своими манерами, своим умением держаться дружески, прилежно и в то же время твёрдо, убедительно, всегда зная, что и от кого хочет. Проделывала она это без всякого напора или спеси, какой-то чистой женской магией притягательности. Конечно, в работе она не обходилась совсем без уловок навроде этнического костюма, дабы надёжнее умаслить клиента. Однако её мягкое, природное или, может, воспитанное благородство читалось даже в том, как Аннет держала сигарету, как спрашивала: «А откуда ты?». Мне должно было бы стать неловко от признания, каких я кровей, где вырос и почему я вообще здесь. Я обязан был смутиться. Но я не смущался.

Только сейчас, вспоминая Аннет и нашу первую встречу, могу не без печали констатировать — у нас изначально не было шансов.

— Шанс есть всегда, — бодро заявил Максим. — В конце концов, не последний день живём. Любой человек имеет право на ошибку. Даже не на одну.

Он хитро подмигнул, а я сдержанно улыбнулся в ответ.

— Понимаю, — сказал я, — мой уход некстати и кажется со стороны чересчур резким. Но могу заверить — я всё обдумал.

— Хорошо, — Максим развёл руками. — Обдумал, значит, обдумал. За руки, за ноги никто не держит. «Человек — это свобода!», как сказал Сартр.

Тут я немного удивился подобному изречению от Максима — никогда бы не подумал, что его интересует иная литература, помимо учебников, где раскрывают лайфхаки, как кому-нибудь втюхать что-то ненужное по цене в семнадцать раз дороже полагающейся. Впрочем, он ведь мог углядеть эту фразу где-нибудь на Facebook и запомнить, чтобы козырнуть ею в подходящий момент.

— И всё же у меня есть предложение, от которого ты не сможешь отказаться… — проговорил директор с влажным придыханием, будто соблазнял не работой, а чем-то на порядок более интимным, даже запретным.

После разговора с ним мне захотелось капитулировать как можно скорее. Мы распрощались в тоне нарочито вежливом и даже милом, но, едва переступив порог директорского кабинета, я зашагал на максимальной скорости. Ни с кем не здоровался, не смотрел в глаза, старался лишний раз не поворачивать голову, чтобы не дай бог не встрять в какой-нибудь пустой разговор.

Тем не менее, уже на лестнице, от которой три шага до турникетов, меня окликнули. Голос звал откуда-то сверху. Я поднял глаза.

— Подожди, пожалуйста! — крикнула Сара.

Она стояла на третьем этаже, а я спускался со второго. Если бы я не тормозил и не обращал внимания на посторонние звуки, у меня был бы шанс удрать — она бы меня не догнала. Но сейчас я уже выдал себя, бегство выглядело бы, мягко говоря, нелепо, если не сказать — чудовищно. Пришлось подождать Сару.

Мы спустились вместе и вместе прошли через главный вход на парковку, где я тут же закурил и уставился куда-то мимо лица Сары. Она же искала со мной зрительного контакта, я это чувствовал, но не подавал виду.

— Как дела?

— Нормально. Как твои дела?

— Нормально, — ответила Сара, а чуть погодя добавила: — Ты виделся с Максимом?

— Виделся. Забрал зарплату.

Она молчала и ждала, что я продолжу разговор, но я продолжал только курить.

— Он ведь сделал тебе предложение? — натянуто улыбнулась Сара.

— Сделал.

— И?..

— Я обещал подумать.

— Конечно, думай. Подумать надо обязательно. Мы ведь не торопимся, хотя работа стоит. И ты сам прекрасно понимаешь, что я не хочу терять такого сотрудника как ты…

— Это была твоя идея? — прервал я её.

Сара замялась.

— Нет, не моя. Точнее, моя, но не совсем. Мы вместе решили…

— Вместе — это ты и Максим?

Она остолбенела на секунду. Я посмотрел на неё прямо. Сара прекратила улыбаться.

— Пойми, так будет лучше для всех.

— Для всех это для тебя? Или для Макса?

— Для всех, — твёрдо повторила она. — Для тебя — в том числе.

— Откуда ты знаешь, что будет лучше для меня?

Сара перевела дыхание. Видимо, она нервничала.

— Послушай, — начала она осторожно, — ты всё понимаешь сам. Тебе сейчас нет смысла оставаться без денег. Но и я понимаю, что ты хочешь больше свободы, а здесь её почти нет. Может, раньше ты работал в более масштабных проектах, они лучше соответствовали твоим амбициям. А тут совсем камерное мероприятие, тебе, должно быть, тесно. Я всё это могу понять. С другой стороны, зато у тебя всегда есть шанс продвинуться выше. В конце концов, получить новый опыт…

— Я уже получил новый опыт, — со злости я сплюнул в сторону.

Испугавшись моего тона, Сара вся подобралась, и мне показалось, глаза у неё наполнились слезами.

— Ты нужен мне, — произнесла она дрожащими губами. — Прошу, не надо вести себя как подросток, которому велели приходить домой до десяти. Тебя никто не держит. Наоборот, тебе идут на уступки. Только подумай: ты сохранишь свою зарплату, но будешь работать, когда удобно тебе. Будешь сам планировать своё время…

Максим предложил мне внештатную работу с сохранением текущего оклада. Я мог не появляться в офисе, а вести все дела удалённо. Единственной обязанностью мне вменялось появляться онлайн на еженедельных планёрках. В остальное время я мог пинать всё, что мне заблагорассудится, регулярно предоставляя отчёты, где будет виден прогресс. То, сколько сделок я совершу и с какими клиентами, оставалось почти полностью на моё усмотрение. Он даже предложил мне обратиться к прошлым индийским связям. Полагаю, этот пункт моего резюме сыграл не последнюю роль в данном предложении. Работы с местными сетями было невпроворот, все это прекрасно знали. Как знали то, что это топтание на месте, не сулящее особых перспектив. Однако выйти на международный уровень мечтают все без исключения.

— Ты ничего не теряешь, — как заклинание, повторяла Сара. — Поэтому думай и решайся.

— Я подумаю, — кивнул я.

Я уже собирался уходить, но Сара задержала меня, схватив за рукав. Я посмотрел на её руку — маленькую, бледную, с тонким золотым кольцом.

— Я позвоню тебе завтра. Или, если хочешь, послезавтра, — сказала она будто бы с жалостью.

А потом заключила в объятья. Я тоже слегка приобнял её, затем отстранился.

— Я сам позвоню и дам ответ, что решил.

— Хорошо. Как скажешь.

Я отвернулся и пошёл к машине.