Глава 5

— Аннет. Аннет из Аге…

— Что ты там бормочешь? — промурлыкала Аннет, возвращаясь из кухни обратно в гостиную номера, где мы провели вместе уже несколько часов после нашей первой встречи у ресторана.

Мы обсуждали варианты международных транзакций. Я пообещал, что расскажу ей схему выгодных теневых обходов через офшоры. Моя компания неофициально владела офшорным счётом на Мальте, куда перекидывалась часть сделок. Иногда за определённый процент я присовокуплял к текущим сделкам сделки со стороны. Риск был минимален для всех. Своим процентом я также делился с нужным человеком на Мальте, а оставшиеся деньги доставались мне.

Аннет оставалась всё в том же сари, и я всё больше находил, как оно ей идёт. Настолько, что я был не прочь упразднить его к чёртовой матери.

— Ты знаешь, что твоё имя звучит слишком литературно?

— Слишком литературно? — переспросила Аннет и задумалась на секунду. — Знаешь, что будет по-настоящему «слишком литературно»?

— Что?

— Если мы влюбимся друг в друга.

— Разве?

— Да, — подтвердила она и передала мне стакан с виски. — Литературно и даже штампованно. Двое поставщиков одной крупной компании вступают в сговор, чтобы прикарманить немножко денег, и попутно влюбляются. Разве это не вульгарно?

— Просто ужас, — кивнул я согласно. — Значит, договоримся, что не станем влюбляться. Тебе подходят такие условия?

— Абсолютно.

Мы скрепили наш уговор стуком бокалов.

— Но, знаешь, — продолжала Аннет, — для этого нам необходимо обмануть карму.

— Каким образом?

Она подумала и вдруг решительно встала во весь рост.

— Пойдём, здесь на крыше есть бассейн.

Мы покинули номер и поднялись на крышу. Влажная ночь очерняла всё вокруг, ложилась скользкой испариной на холодеющие после дневного пекла раскалённые здания. Наш отель был высотой в двадцать этажей и напоминал муравейник, но удивительно тихий, несмотря на многочисленные горящие окна. Внизу под зданием кишела и смердела человеческим по́том узкая разноцветная улица. Мумбаи никогда не спал и никогда не молчал. Лишь я и Аннет, казалось, единственные во всём мегаполисе предавались молчанию, стоя у края крыши, в центре которой зеленел прохладным озером круглый бассейн.

Аннет повернула ко мне лицо:

— Сейчас я разденусь и зайду в воду. А ты не станешь раздеваться, но пойдёшь за мной. Затем тебе непреодолимо захочется меня поцеловать. Не смей. Даже когда у тебя сведёт ноги от эрекции не думай об этом.

— О чём же мне думать?

— Думай о деньгах, которые ты получишь.

— Их будет немного.

— Их будет больше, если мы не станем трахаться.

— Это твоя цена за секс?

— Считай, что так.

— Дорого берёшь.

— Я не мелочусь.

— У тебя кто-то есть?

— Нет, но будет в своё время.

— Ты хранишь ему верность?

Аннет не ответила, только улыбнулась и принялась разматывать сари. Было видно, что делает она это не впервые. Она управилась ловко и предстала передо мной совершенно голой.

Из-за зелёной подсветки бассейна кожа её отливала солёной бирюзой, и мне чудилось, будто я гляжу на ундину, пришедшую из глубины вод и зовущую меня за собой. И я поддался её зову. Шагнул в бассейн как был — в костюме и ботинках. Вода оказалась холодной, меня стал бить озноб, но виной ему был не только перепад температур, но и тяжесть бремени охватившего меня желания, которое я так мучительно терпел, стараясь не думать о том, что никогда не смогу полюбить Аннет, потому что уже влюбился в неё безвозвратно. Она знала об этом и испытывала меня самым жестоким образом, чтобы наказать, а может, и предостеречь нас от банального служебного романа, такого вульгарного, пошлого, смешного. Над нами смеялись даже звёзды, невидимые и злорадные. Мы развернули перед ними представление о человеческой глупости.

Я стоял по плечи в воде, Аннет прижалась ко мне всем телом.

— Аннет из Аге… — шепнул я ей в ухо.

Мы встретились глазами. С её щёк стекали прозрачные холодные капли. Волосы прилипли к шее словно морские водоросли.

— Согласна ли ты быть мне и в горе, и в радости никем?

— Согласна.

— Согласна ли ты в болезни и в здравии не помнить обо мне?

— Согласна.

— Согласна ли ты не любить меня от сего дня и до тех пор, пока смерть не разлучит нас?

— Согласна.

Я уехал из отеля на такси через полчаса. Мокрый, беспамятный.

До той ночи я не представлял, что такое любовь с первого взгляда, не испытывал страсти больше и сильнее, чем то, что испытал на крыше в ледяном бассейне. Мы не переспали и даже не поцеловались, но я не пошёл на это вовсе не из-за данного обещания и не из-за боязни опуститься до банальности, а потому что впервые прочувствовал ту болезненную, необъяснимую, горькую радость необладания, какой не знал ни с одной женщиной, с кем оказывался в общей постели. Даже такая живая, самозабвенная, роковая влюблённость в Наташу, чей образ давно и, казалось, навсегда отпечатался в сердце, вдруг увял, превратился в сломанное временем детское воспоминание об утраченном доме, о мальчишеских надеждах, о беспечной тесноте и неискушённости молодых лет.

В ту ночь я стал по-настоящему мужчиной, знающим, чего хочет и на что ради этого готов пойти. Я хотел Аннет из Аге. И перед этим желанием ни шли ни в какое сравнение ни деньги, ни совесть, ни родина, ни корпоративная этика. Весь мир вместе с его шестью миллиардами человеческих жизней враз потерял для меня ценность и превратился в абстрактное ничто по сравнению с единственным значимым именем — Аннет.

— Ладно, ну, хотя бы небольшой дом, — иногда рассуждала Аннет в перерывах между обсуждением очередной нашей сделки, которые происходили одна за другой настолько стремительно, что я уже начал опасаться за свою безопасность. — Я не понимаю, как можно жить в квартире.

— Сейчас ты живёшь в отеле, — парировал я.

На следующий день Аннет нужно было вернуться в Париж, её краткосрочная командировка заканчивалась, а я оставался в Индии и чувствовал отныне себя словно бы в заточении, потому что не мог поехать следом за Аннет. Я понимал, насколько несвободен, насколько мы все несвободны, хоть и тешим себя билетами в бизнес-классах, копим перелётные мили, собираем открытки с названиями гостиниц, городов, стран. Однако в самом деле мы безвольны, безропотны. Быть может, завтра Аннет прилетит указание отправиться из Парижа в Нью-Йорк, и она полетит. А быть может, послезавтра мне велят собирать вещички и двигать в Стамбул, и я буду там уже к вечеру следующего дня. Я стану писать ей письма, она будет отвечать, спрашивать, как прошла транзакция, с какого счёта ждать откат, и я отвечу, что мальтийский банк отправился на праздники, ничего сделать нельзя, но у меня есть кое-что на китайском счёте, и если её устроит…

— Нет, меня это не устроит, — перебила Аннет. — Пойми, я выросла в большом доме, со своим участком. У нас всегда было две или три собаки. Папа любит собак.

— А ты?

— Не знаю, я больше люблю котов.

— Им нужно значительно меньше места, — улыбнулся я.

— Я беспокоюсь не о котах и не о собаках, а о себе, — улыбнулась Аннет. — Но…

Она вдруг умолкла, сконфузилась. Может, думала об отъезде, а может, о моём внезапном предложении. Мы мало знали друг друга, но я не хотел её знать. Я хотел с ней быть.

Первый автомобиль в нашей семье появился, когда мне было лет десять. «Жигули» — старомодная, квадратная развалюха, которую отец, тем не менее, любил до потери памяти. Двенадцать лет спустя, когда машина окончательно состарилась, отцу захотелось перемен. Он продал свою вишнёвую «Пятёрку», а вместо неё взял новую серебристую «Волгу».

Я тогда спросил отца:

— Зачем? Она ведь стоит почти столько же, сколько приличная иномарка. Если тебе не хватает денег, я добавлю. Но зачем тебе ЭТО? Она же неповоротливая, невместительная, не…

Отец прервал меня:

— Знаешь, о чём мечтали все мальчишки в нашей деревне?

— О «Волге»? — предположил я.

— Нет, — сказал отец. — Пределом мечтаний была «Пятёрка». Мало кто мог позволить себе такую машину. О «Волге» никто даже не пробовал мечтать. А у меня будет собственная «Волга». Серебристая. Ты когда-нибудь видел серебристую «Волгу»?

— Нет, — ответил я.

— Вот и я тоже.

А я никогда не видел таких, как Аннет. Даже в кино, где показывают сплошных писанных красавиц, заиндевелых от косметики и дорогих тряпок. Аннет просто была недосягаемым пределом пределов всех возможных грёз.

Разумеется, вскоре мы оба нарушили свои обещания не искушаться близостью, но до конца остались верны статусу «никто». Мы были никем друг для друга даже в моменты надрывного стона «Я люблю тебя», когда мы оба кончали, уже растерзанные до боли от ласк и поцелуев. Я входил в её тело, но не вошёл в её душу, сколько бы слёз она не пролила после оргазмов, походивших больше на пытку тела — сколько выдержит оно прежде, чем любовь перестанет быть словесной, телесной, осязаемой, земной и превратится в настоящее чувство любви, у которой нет земного эквивалента.

***

— Испания? — предложил я. — Знаешь, есть чудесный городок Аликанте…

— Знаю, — перебила меня Аннет, в голосе её слышалось недовольство. — Я бы предпочла Португалию.

— Ладно. Пока оставим это.

Я произнёс эти слова ровно, без раздражения и протеста лишь для того, чтобы взять паузу в данном вопросе, который, увы, не решался по щелчку пальцев.

Как бы ни обстояли мои дела, и как бы ни стремился я зарабатывать больше, круговорот моих финансов зачастую складывался таким образом, что я тратил соразмерно доходам, но в остатке едва ли что-то оставалось. Сама мысль о накоплении редко посещала меня, поскольку в обозримом будущем я не строил основательных планов бросить где-нибудь якорь, остепениться, разжиться семейством и другими атрибутами укомплектованного быта. Мне только-то стукнуло двадцать пять. Меня носило от берега к берегу, и любой из неведомых поворотов был мне одинаково приятен. Я жил любопытством самой жизни и не требовал от себя отчётности, прокладывания курса, каких-то весомых выгод. Даже теневые сделки мои скорее выполняли роль развлечения, игры в «слабо», а крупные ставки и вовсе не интересовали меня, как не интересовал настоящий азарт игрока. Возможно, я даже не столько желал поиграть, сколько хотел занятно провести время. И проводил я его более чем занятно.

Но после того разговора с Аннет мне вдруг стало ясно, что пора поменять правила игры — пора обозначить и расставить в нужном порядке приоритеты. Она уезжала, а я оставался. И целая жизнь впереди начинала казаться бессмысленной далью пустого блуждания, пока я существую в отрыве от той, что стала первым и пока единственным моим приоритетом.

Оглядываясь назад, я теперь не виню Аннет, не виню себя, не обливаю проклятиями случившийся крах, который был предсказан нам задолго до нашей встречи. Но даже если бы она дождалась ключей от дома в Португалии, которых у меня никогда не было ни до, ни после, даже если бы мы успокоились в мирном таинстве истинной любви, что бы стало с нами через пять, десять лет?..

— Я решил продать «Волгу», — сказал отец по телефону.

На тот момент он владел этой машиной уже четыре года и был всем доволен.

— Почему? — спросил я.

— Да не знаю, — расплывчато отозвался отец. — То одно сломается, то другое. Машина хорошая, но картошки на ней много не увезёшь.

— Зачем тебе картошка? Купить же можно.

— Купить… — проворчал отец. — Тебе лишь бы купить. А в чём интерес? Домашняя-то картошка лучше.

— Чем?

— Всем.

Не знаю точно, в чём больше состояла проблема отца — в том, что машина часто ломается, или в том, что отцу очень нужна картошка, но «Волгу» он всё-таки продал и купил «Шеви-Ниву», катается на ней до сих пор.

Аннет же поступила мудро и честно. Через год редких встреч и чуть менее редких переписок в одном из сообщений она спросила меня, как скоро поступят деньги за последнюю сделку, и мимоходом упомянула, что её поездка в Индию отложена на месяц, во время которого она будет занята свадьбой и свадебным путешествием.

Не стану детально расписывать, как потемнело у меня в глазах, и как я умер на несколько бесконечных секунд. Скажу только, что это и было причиной, почему я очутился на Бали. Первым, о чём я вспомнил после воскрешения из своей кратковременной смерти, был разговор с Аннет полугодичной давности.

Мы вместе отдыхали в Гоа и познакомились там с русскими дауншифтерами, которые несколько лет назад прилетели в Индию отдохнуть, а улететь обратно почему-то забыли. От них стойко и беспечно попахивало марихуаной, возраст с них слез после первого серьёзного обгорания, оставив вместо себя только вишнёво-черничный загар, а собственные имена они иногда забывали и обращались друг к другу «Маня» и «Белый».

Аннет долго не могла привыкнуть, что новую знакомую зовут «деньги», но я вежливо поправлял:

— Not «money», say «Manya».

Маня хохотала, громко, заливисто. Она смотрела на Аннет сощуренно, небрежно, как смотрят на гусеницу или муравья. Её пожелтевшие от биди зубы плясали заводным танцем во рту между тонких, коричневых, иссушенных солнцем губ, когда Маня принималась смеяться долго-долго. Её муж Белый, который давно превратился в угольно-чёрного, бородатого гоанского бродягу, постоянно травил байки. И хотя оба они сносно болтали на английском, часто переходили на русскую речь, которой Аннет не понимала, словно бы подчёркивая, как далека она от их такой простой, незаурядной жизни гастролёров мира.

Белый варил кофе в турке, на огне. Аннет улыбалась, морщась, ей хотелось поскорее уйти, а мне хотелось остаться подольше, послушать, как живётся этому племени, чем они дышат, почему решили добровольно и чистосердечно опуститься к самому дну, почти наравне с нищими, почти под самые корни бытия.

— У меня был маленький бизнес, — рассказывал Белый. — Ну, как был… Он и сейчас есть. Я передал его брату. Он немного присылает, так и перебиваемся.

— Чем они занимаются? — спрашивала Аннет по-английски.

— Живём, мадам, — отвечал Белый на русском, вороша палкой костёр.

— Mademoiselle, — поправляла Аннет.

— Один хрен разница, — небрежно парировал Белый и улыбался. — Тут нам немного надоело. Хотим по весне на Бали перебираться.

— Почему туда? — спросил я.

— Не знаю, — Белый задумчиво почесал чёрный нос. — А почему нет?..

— Нет, — первое, что заявила мне Аннет, когда мы переступили порог нашей гостиницы, — я ни за что больше не хочу встречаться с этими людьми!

Я шёл чуть позади от неё и пребывал слегка навеселе после долгих разговоров и скуренной травы. Под конец мне и самому не терпелось поскорее вернуться в номер и завершить вечер без лишних слов в первобытном сплетении тел.

Чувства Аннет я прекрасно понимал: цирк с аборигенами её мог веселить от силы час-полтора, но дальше её моральная институция требовала вернуться в привычный добротный комфорт, отлаженный и знакомый. При этом я не могу назвать Аннет притязательной и нетерпимой. По долгу службы ей приходилось общаться с различным контингентом, и в любом обществе она вела себя естественно, соответствующе, без какого-либо ханжества и снобизма. Это и восхищало в ней, это давало ей фору в торговых делах. Уверен, никто и никогда не мог бы отозваться об Аннет, что чувствовал себя в её присутствии приниженным или пристыженным. Однако в компании парочки русских бродяг Аннет словно бы потеряла все нормальные человеческие ориентиры. Не они — не Маня и Белый, а именно она, Аннет, почувствовала себя человеком второго сорта — отброшенным на обочину, неполноценным, ущемлённым. Оба дикаря глядели на Аннет снисходительно, как на дурочку, и, конечно, она это почувствовала, хоть ни слова грубого в её адрес сказано не было.

Тогда у меня не нашлось жалости к Аннет, поскольку жалеть её было не за что. Но после получения её письма я внезапно проникся жалостью к самому себе. Я вспомнил этих людей, вспомнил их улыбки, снисходительно-острые, какие-то утопические, и мне захотелось вновь встретиться с ними, чтобы узнать, о чём таком недосягаемом шептались морщины в уголках их глаз, что такое недостижимое растоптало в тот вечер Аннет и вывело из себя. Иными словами, мне захотелось стать похожим на них, чтобы максимально перестать быть похожим на неё.

Я купил билет из Мумбаи в Денпасар, а оттуда на автобусе отправился в Куту. Работы у меня больше не было.

Мне позвонила мама, которой в почтовый ящик попало извещение о моём увольнении со штрафными санкциями:

— Ты с ума сошёл?! Что происходит?! Как ты мог?!

Не знаю точно, что она имела в виду — мой внезапный побег без предупреждения из компании с мировым именем, или опасения, что я больше не смогу присылать им с отцом немного денег ежемесячно. Скорее всего, ни то, ни другое. Оба моих родителя, по сути, никогда не были безработными, да и не уходили они никогда со своих рабочих мест по доброй воле, тем более, настолько внезапно. Если уж происходила смена работы, то вынужденная, а не желанная.

***

Помню, у нас дома как-то случился настоящий скандал. Отец, отпахавший полжизни на одном и том же заводе, познавший все заводские горести и радости, как-то познакомился с молодым парнем, который поначалу давал отцу, как это называлось, халтурку, а потом, наблюдая стабильно высокий уровень выполняемой работы, предложил отцу перейти на ту же должность в его маленькую, только-только открывшуюся фирмочку. В общем-то, и фирмочкой это сложно было назвать, так — местечковое частное, полулегальное предпринимательство. Но деньги он предложил хорошие, больше, чем на заводе. Мама выла неделю и грозилась разводом. Думаю, всем уже было ясно, что она блефует, и никакого развода никогда не случится, но отец всё же отказался от предложения, поддавшись истерическим увещеваниям матери, что лучше стабильная работа за две копейки, чем любая новая за пять.

— Бесплатный сыр только в мышеловке! — рыдала мама, героически загораживая грудью выход из квартиры. — Не пущу!

— Да я на работу опаздываю! — стенал отец.

— На какую работу?! Не пущу!!!

— На завод!!!

— Ты уж обманывать научился! Дожили!

Отец хватался за голову, рычал, божился, что идёт на завод. С горем пополам его выпускали.

— Да за что мне всё это?! Господи! — рыдала мама уже мне в трубку, а я в этот момент одной рукой придерживал чемодан, чтобы не утащили, второй делал жесты хозяйке квартиры, чтобы она немного подождала, пока я договорю.

Разговор был недлинный и дорогой. С меня списали девять долларов за две с половиной минуты, а после мне ещё предстояло чинить сломанный унитаз, чью неисправность я по растерянности обнаружил поздно. А ведь можно было выпросить компенсацию у хозяйки.

В Куте я прожил всего пару месяцев. Найти уединение в этом районе сложно, а я всё не терял надежду разыскать однажды Белого и Маню. Чутьё мне подсказывало, что они бы прибились в более тихом, нелюдимом местечке, потому я перебрался восточнее, в Нуса-Дуа, в маленькую двухуровневую виллу. Там на первом этаже жили двое немцев, слащавого вида, которые при мне делали вид, что не состоят ни в каких порочащих их отношениях, хотя мне было всё равно. Второй этаж полностью занимал я. По вечерам, когда немцы начинали качать своё любимое порно, сеть сильно зависала, а для меня это был знак, что пора отдохнуть от работы и отправиться спать или же наоборот — разбавить уединённую жизнь шальным весельем. Я садился на байк и гнал обратно в Куту. Чаще всего место находилось где-нибудь в районе площади Касабланка. За год, проведённый на Бали, я составил и разметил собственную карту знаковых мест, перезнакомился с тьмой всякого народца из разных уголков планеты, но Белого и Маню никогда больше не встретил. Да и вскоре мне стало не до них. Поскольку деньги заканчивались, приходилось работать. Поскольку заработки почти всегда были нестабильные, приходилось искать новых заказчиков.

И только один заказчик появился и остался со мной практически с первых до последних моих балийских дней — Сара.

— Сара?.. — от удивления я даже прекратил удерживать входную дверь, и Сара вошла в квартиру беспрепятственно.

Мы не виделись уже неделю с тех пор, как я последний раз был в офисе. За это время я, в сущности, ни с кем не виделся, не общался, да и не хотел.

Приходила Марина, подруга Дэни, та самая, рыжая и вечно удивлённая. Насколько я понял, теперь девушки жили вместе. Марина явилась забрать кое-какие вещи, и забирала она их с таким видом, словно я обидел и оскорбил лично её, а вдобавок и всё женское племя. При этом она как-то про меж делом умудрилась позаигрывать со мной, но, наверное, это была некая проверка на вшивость. Пока Марина ходила из комнаты в ванную, из ванной в кухню, из кухни в гардеробную, из гардеробной снова в комнату и так по кругу множество раз, я сидел на балконе и бесцельно курил, мысленно благодаря Дэни за то, что догадалась не заявляться сама, а попросила стороннего человека. Мне было психологически спокойнее терпеть в доме присутствие совершенно чужой мне женщины, которая была таковой всегда, чем той, что чуждой мне стала совсем недавно.

После визита Марины никто больше не приходил. Даже Лео перестал звонить, но сегодняшний стук в дверь перво-наперво навеял мысль, что Леонид Юрьевич всё-таки заскучал без моего общества. Однако, вопреки очевидному предположению, я не угадал.

— Привет.

— Привет.

Сара сняла туфли, медленно, одну за одной, не поднимая головы. Я смотрел на её волосы, и отчего-то глаза мои щипало, как будто гляжу я на яркое зимнее солнце, и продолжаю смотреть, вопреки всему.

— У тебя здесь накурено так… — пробормотала Сара растеряно и наконец посмотрела на меня. — Ты хоть иногда проветриваешь?

— Да, — ответил я.

Сара мягко шевельнула головой.

— Иногда, — добавил я.

Она улыбнулась самым краешком губ, но улыбка надолго не задержалась. Сара огляделась вновь, что-то ища и не находя, и оттого волнуясь.

— А где?..

— Дэни? — догадался я.

— Да.

— Она здесь больше не живёт.

— Правда?..

Я кивнул.

— Странно, — сказала Сара. — Мне казалось, вы были крепки…

— Да. Были.

Она посмотрела на меня вопросительно, но я не стал продолжать тему, а только задал вопрос:

— Кофе?

Сара кивнула согласно и пошла в кухню. Шла спокойно, словно бывала тут каждый вечер, словно бы только что пришла с работы домой и идёт привычным маршрутом, который вдоль и поперёк истоптан её ногами, словно знает все неровности пола, знает, где свернуть, а где лучше всего расположиться для вечернего кофе. Из кухни она направилась прямиком на балкон. Именно там я оборудовал своё новое рабочее место и последнюю неделю сидел часами, курил, общался сам с собой, стучал по клавишам, ронял пепел на подоконник, уходил в кухню, чтобы сварить себе кофе и снова возвратиться. С первых моих минут в этой квартире мне больше всего приглянулся именно балкон и с начала ремонта присмотрел его как свою будущую резиденцию. Однако Саре я никогда не рассказывал, где моё любимое место дома, и вообще никогда не заговаривал с ней о том, как веду свою частную жизнь.

Она же иной раз могла обмолвиться парой фраз:

— Обычно прихожу домой в восемь. Сын в это время часто на занятиях, а муж работает. И у меня остаётся время на себя. Очень люблю это время…

— Чем ты занимаешься?

— Изредка готовлю ужин, ещё реже читаю. Но чаще просто слушаю музыку, пока занимаюсь йогой.

— Что ты читаешь?

— Многое, но в основном по работе.

— Это не «для себя», — замечал я.

Она смеялась:

— Работа — это часть меня.

— Работа — это просто работа.

Она глядела непонимающе, завистливо, вопросительно, но больше не задавала вопросов. Возможно, просто боялась, что я отвечу, и ответы ей не понравятся.

— Как ты узнала, где я живу? — спросил я, наблюдая со стороны, как Сара изучает глазами моё кресло, стол, ноутбук, пепельницу, записную книжку, ручку, карандаш, стопку книг, пустую пачку сигарет, две кружки со следами чая и три другие со следами кофе.

— Спросила у Гали.

«У Гали…» — припомнил я. Да, действительно, Галя как-то привозила мне документы домой, когда я болел, у неё, должно быть, остался мой адрес.

Оставив Сару наедине с моим рабочим пространством, я ушёл к плите готовить кофе. Всё то время, что я колдовал над туркой, сохранялась идеальная тишина — ни движений, ни звуков. Можно было бы ненароком подумать, что приход Сары мне почудился, но через окно я мог видеть макушку её головы: Сара расположилась в кресле, смотрела вдаль, как часто делал я.

Кофе закипел, я разлил его по чашкам. Принёс на балкон стул, молоко, сахарницу, наконец, подал кофе. Сара не стала ничего добавлять в свою чашку, она пила чёрный, горький, горячий кофе.

Спустя пару глотков она спросила:

— Что здесь?

— Приворотное зелье, — на полном серьёзе сказал я.

— Да, похоже на то, — без тени шутки согласилась Сара.

Она отпила ещё немного.

— Корица?..

— Да.

Ещё глоток.

— Мускатный орех?..

— Да.

— Гвоздика?..

Я сощурил глаза, тем самым намекая на её ошибку.

— Перец?..

— Какой?

— Чёрный?

— И?

— И… — она задумалась. — Белый?..

— Да. И?..

— И… и… — снова последовала пауза.

— И розовый, — подсказал я.

— Есть ещё что-то? — спросила Сара.

— Кардамон.

— Кардамон… — произнесла она на выдохе и закрыла глаза, будто бы это слово принесло ей огромное облегчение.

Мы помолчали. Уже опустился вечер, тихий, тёплый. Было почти восемь. Время, когда Сара должна находиться дома и слушать музыку или готовить еду для своих домочадцев. Тут я не без сожаления вспомнил, что холодильник мой пуст, и кормить Сару нечем.

— Чем ты здесь занимался?

— Писал.

— Писал?

— Да.

— Я не знала, что ты пишешь.

— Я сам не знал, — улыбнулся я. — Точнее — забыл, когда это было в последний раз.

— Ты поэтому ушёл?

— Почему?

— Чтобы писать?

Я удивился её вопросу, но больше тому, насколько ловко он отразил причину моего увольнения. Одну из причин. Притом такую причину, какую я сам для себя не озвучивал.

— Не знаю, как ответить. Пусть будет «да».

Сара покачала головой, но я не понял, что это значит — принимает ли она мои слова всерьёз или же полностью отрицает.

— Почему ты не позвонил ни мне, ни Максиму?

— Я ещё думаю.

— Это неправда.

— Откуда ты знаешь?

— Знаю.

— Тогда зачем спрашиваешь, раз знаешь?

— Послушай, — Сара отставила чашку и повернулась ко мне на стуле. Она не пыталась скрыть своих чувств, потому её волнение я прочёл будто в открытой книге. На секунду Сара поджала губы, а потом заговорила торопливо: — Я нашла выход на одну иностранную сеть. Они готовы пообщаться. Мне нужен свой человек, который сможет правильно расставить акценты в переговорах.

— Что за сеть?

— DMart.

Я чуть не подавился кофе, но вовремя успел спохватиться и только рассмеялся.

— Ну, послушай меня… — снова начала было Сара, но я её осёк.

— Нет.

— Ну, пожалуйста…

— Нет.

— Это наш шанс…

— Этой твой шанс, — грубо перебил я. — Уверяю, ты прекрасно с ними поладишь. Даю гарантию.

— Ты уже налаживал с ними общение, ты уже знаешь, как они ведут дела…

— Кто?! — почти выкрикнул я. — Кто дал тебе право лезть в мою жизнь?!

Мы уставились друг на друга, глядя точно глаза в глаза, но я был на голову выше, и Сара словно проседала под моим взглядом, уменьшалась, делалась игрушечной, однако не уступала, не сдавалась.

— Это моя работа, — тихо, но уверенно произнесла она, выдержав паузу и не отрывая взгляда. — Я знаю твоё резюме наизусть.

— В моём резюме, — в том же тоне и на той же громкости ответил я, — нет ни слова про DMart.

Только после этого Сара потупила глаза, а я встал со стула, ушёл в кухню. Спустя минуту Сара пошла за мной.

Я понял это лишь тогда, когда она положила свои ладони на мои плечи, а после ощутил её лицо, уткнувшееся в мою спину. Она молчала и ждала, когда я буду готов продолжить диалог, или когда разозлюсь окончательно и вышвырну её прочь из своего дома, или когда не вытерплю её прикосновений и трахну прямо здесь, на кухне.

— Я не полечу в Индию, — только и сказал я.

— Не надо, — ответила Сара, — Патель здесь. Пробудет до конца августа.

— Кто такой Патель?

— Их CSPO (chief strategic planning officer — директор по стратегическому развитию — прим. авт.). Он приехал по каким-то своим личным делам, но мне удалось разузнать, где он остановился и как с ним связаться.

— Я никогда с ним не общался и вряд ли виделся.

— Я знаю, он относительно недавно в компании, но приходится то ли зятем, то ли ещё каким-то родственником Дамани. Короче, он влиятельный человек.

— И как ты хочешь это обставить?

— Я дам тебе адрес и приблизительное время, когда он будет на месте.

— Так не делается… — покачал я головой с досады.

Сара на это лишь крепче сжала мои плечи.

— Это ведь просто просьба… — умоляюще произнесла она. — Считай, что личная…

Я усмехнулся:

— Ты не просишь, Сара. Ты вынуждаешь.

— Нет, я прошу. Прошу очень сильно.

Расцепив пальцы Сары и оставив её ладони в своих, я повернулся и посмотрел ей в лицо. Я предполагал увидеть, что она плачет, что мимика её искажена отчаянием, но ничего подобного я не отыскал в чертах напротив. Я будто упёрся глазами в стену, и стена эта была твёрдой и жёсткой, решительной до самоотречения. Я привлёк голову Сары ближе к себе и поцеловал.

Она не ушла от поцелуя, не вырвалась, не отстранилась, не попятилась. Я мог целовать её открыто и честно, не обещая ничего, но уже давая своё согласие на что угодно. Мне казалось, я наказываю её тем, что снимаю с неё одежду, тем, что не даю уйти, что прислоняю к стене, вынуждаю не дышать из-за множества, множества поцелуев, следующих один за другим, но мне самому становилось жарко и тесно в одежде, самому становилось больно и трудно вдыхать кислород. Это мне делалось невыносимо при мысли, что ещё через минуту всё кончится, Сара оденется и уйдёт.

Она отправится туда, где будет звучать её любимая музыка, где расстелен её коврик для йоги, где ей предстоит делать уроки с сыном и готовить еду для её мужа. А оставленная ею на балконе чашка с недопитым кофе так и останется никем не допитой, оставленная ею царапина на моей шее так и останется никем не целованная. Я буду здесь, а она — там. И неважно, каково расстояние между нами — тысячи или десятки километров, потому что нас не будет, как было никогда.

— Так странно, — сказала Сара одними губами в то время, как остальные части её тела оставались недвижимы, надёжно приклеенными к полу.

Я курил на балконе, но слышал её прекрасно. Она говорила сама с собой и не требовала моего ответа.

— У меня такое чувство, словно я уже всё это видела. Словно бы всё это когда-то происходило со мной. И, возможно, поэтому мне сейчас абсолютно не стыдно, не хочется сбежать. Ещё недавно мне казалось, что я сойду с ума на работе, если не буду видеть тебя. Но ни одного дня после твоего ухода я даже не вспомнила о тебе. Точнее я вспоминала, но не потому, что тебя нет, а потому что ты есть, но просто вышел ненадолго покурить и сейчас вернёшься. Нет отсутствия тебя. Нет разлучения. Что-то подобное бывает, когда человек умирает. Первое время ты не осознаёшь, что это навсегда, что человек ушёл безвозвратно. Он будто бы постоянно где-то есть. Ведь говорят же, что душа уходит на небеса только спустя сорок дней. И все эти сорок дней человек остаётся поблизости, но незримо.

— Ты опять о душе? — спросил я, усаживаясь неподалёку от Сары на пол.

Она встрепенулась, словно бы я и впрямь потревожил её, а она не ожидала моего появления. Сара посмотрела на меня как на призрака снизу вверх, а потом перебралась на мои колени, положила голову, я стал гладить её по волосам. Она задрожала.

— Не пусти меня.

— Что?.. — переспросил я, подумав, что ослышался.

— Не пусти меня, — повторила Сара.

— Как я могу тебя не пустить?

— Просто. Скажи, что мне нельзя идти, не надо и вообще неправильно.

— Зачем ты этого говоришь?

— Затем, что ты этого не скажешь.

Она была права. Она была слишком права, чтобы соглашаться с ней.

Уходя, Сара обернулась в дверях:

— Ты мне покажешь?

— Что тебе показать?

— То, что написал.

— А ты будешь читать?

— Буду.

Я не стал брать с неё слово об обязательном прочтении, но и не стал заигрывать с её любопытством. Я пообещал отправить ей файл. И выполнил своё обещание, как только за Сарой закрылась дверь.