Глава 6

Почти час я гипнотизировал Бон-Бона в надежде, что он мне скажет хоть слово, пусть даже самое банальное «Мяу». Однако Бон-Бон был скуп на слова, как был скуп на них я последнее время. Я и предположить не мог, насколько быстро меня накроет желанием поговорить с кем-нибудь.

Как-то я смотрел фильм «Изгой» с Томом Хэнксом. Там главный герой попадает на необитаемый остров и настолько тоскует по простому человеческому общению, что в качестве собеседника избирает старый волейбольный мяч, называя его Уилсон. В картине есть особенный, душераздирающий момент, когда мяч теряется, и главный герой в отчаянии орёт, что есть мочи, в немую, бесконечную синеву моря: «Уилсо-о-он! Уилсо-о-он!!!». От его крика образуются трещины в стиснутых зубах, потому что никто, никто в целом мире не в силах помочь этому страдальцу, облегчить его агонию. Даже несколько сотен зрителей перед экраном кинотеатра или тысячи, миллионы у телевизоров только и могут, что надрывать сухожилия в сведённых пальцах, в онемевших гортанях, сдерживая ответный крик.

— Нужно было назвать тебя Уилсон, — сказал я Бон-Бону.

Тот пошевелил усами и зевнул. Пользы от него в самом деле было не больше, чем от дырявого волейбольного мяча. А мороки предостаточно — ежедневно мне приходилось подсыпать ему корм и чистить за ним лоток. И всё же в таких элементарных действиях находилась своя особенная прелесть — вынуждающая необходимость иногда отрываться от монитора ноутбука и совершать иные, важные, но совершенно понятные телодвижения. Без этой обузы я рисковал приклеиться к креслу навечно и однажды помереть с голоду. А так, глядя на хрумкающего у миски кота, я вспоминал, что мне самому пора подкрепиться.

Конечно, я требовал от Бон-Бона невозможного — поговорить со мной. На худой конец, он мог немного послушать меня, но быстро утомлялся и засыпал. В отсутствии Дэни Бон-Бон вспомнил, что я тоже гожусь на роль ночного компаньона, и теперь иногда приходил ко мне в постель. А я был рад и не рад его приходу. Рад, потому что спать один давно отучился, а не рад, потому что обнаружение рядом со мной мягкой кошачьей тушки лишний раз напоминало о том, как ещё недавно на его месте лежало другое тело — больше, глаже и теплее. Не могу сказать, что я как-то особенно скучал по Дэни. Но, бывало, я скучал по присутствию кого-то живого.

В последний раз я был настолько же уединён и беспривязан на Бали. Но там, несмотря на меньшую плотность населения, одиночество ощущалось иначе — без горечи и вакуума. В любой момент я доезжал до Куты, заходил в любой бар, где с девяти вечера не умолкала музыка до самого утра, и легко заводил знакомство на несколько часов. В крайнем случае я мог без особых церемоний спуститься на первый этаж виллы, постучать к немцам, и они, наскоро застёгивая ширинки и утирая салфетками губы, принимали меня радушно. Мы играли в карты, пили пиво, болтали, смотрели футбол, выходили ночью на пляж, чтобы искупаться в океане, тёплом, как парное деревенское молоко. При мне эти двое вели себя не более развратно, чем обычные приятели. И я никогда не чувствовал себя в их компании третьим лишним, как часто случается, если нагрянуть к обычной влюблённой парочке. Балийская жизнь и общение были ни к чему не обязывающими и свободными. Друзья появлялись, друзья пропадали. Романтические отношения со всеми полагающимися атрибутами — страстью, ревностью, нежностью, преданностью, безумством — могли длиться и час, и день, и месяц. Их качественно отличала от континентальных аналогов запредельная лёгкость, позволяющая в любую секунду становиться по желанию всяким — дерзким, шальным, угрюмым, общительным, нелюдимым, галантным, хамоватым.

Однако здесь, в большом городе действовали иные правила. Возможно, суровый климат наложил отпечаток на суровые нравы северян. А может, то, что на Бали люди преимущественно отправлялись для отдыха и праздности, а в мегаполисе оседали те, кто посвящал себя беспробудной работе, и проложило ту значимую разницу между островной свободой и городским одиночеством.

В любом случае я не мог себе позволить выйти из квартиры, постучать в дверь к соседу и спросить: «Как дела?». Не мог зайти в магазин, подвалить к незнакомой понравившейся девушке, выбирающей на стеллаже молоко, и сказать: «Привет. Ты очень красивая. Если твой парень не против, я бы хотел пройтись с тобой вечером до метро и съесть по мороженому. Что думаешь?». Разумеется, я знал, что существуют всякие клубы и дискотеки. Но ехать туда трезвым на машине было странно. Ехать туда пьяным на такси — дорого. Да и столичные девушки зачастую оказывались либо слишком притязательны, либо чем-то обременены, что, в сущности, одно и тоже. Лишние мысли, жажда денег, стремление «склеить нормального мужика», проблемы с учёбой, работой, родителями. Проще говоря, за балийской лёгкостью нужно было ехать на курорт.

Впрочем, может, мне только так казалось. Может, я банально старел. В двадцать семь, когда я впервые вышел из аэропорта Нгурах-Рай и ступил на землю обетованную, я знал о жизни лишь то, что она прекрасна, даже после предательства любимой женщины. В тридцать пять, в дне сегодняшнем я знал лишь то, что жизнь бессмысленна, и все смыслы в ней я постепенно исчерпал, один за другим, а новые никак не приходили мне в голову. Кроме, пожалуй, одного — я должен был дописать свой роман.

Я никогда не признавался в этом Саре — ни тогда через расстояния, ни потом в непосредственной близости, что именно она возродила во мне это желание и много лет назад, и сейчас.

«Мне странно, что ты действительно существуешь, пускай далеко, но существуешь реально, рассказываешь о закатах, о своих забавных соседях, о лохматой собаке, которую взял за привычку подкармливать. И пишешь так ладно, легко, остроумно, будто не проживаешь всё это в самом деле, а сочиняешь из снов, из фильмов, из подсмотренных книжных сцен. Оно всё живое и настоящее, при этом очаровательное и смешное, как будто игрушечное, кукольное. Я читаю не письма, но длинную повесть, часть которой складываю сама. Мне приятно грустить твоей грустью, приятно засыпать, думая о твоих сновидениях, приятно узнавать наяву подмеченные тобой детали, незаметные до того, как ты описал их — красные стрелы рассвета, отшлифованные океаном гладкие камни, горячие от солнца, скользкие от воды, как сладостно они отдаются болью в продольном своде стопы, когда попадаешь в особые точки и переносишь полностью вес тела, превозмогая первую реакцию поскорее убрать ногу, сойти с неприятного места. И тогда, спустя минуту или две наступает нега, томительная и радостная. Боль обращается наслаждением. Мне тоже захотелось увидеть эти буйные брызги в рассветном пурпуре неба, захотелось потрогать ладонью песок и гальку, пройтись по ним босиком, зажмуриваясь от пронзительных спазмов непривыкших к камням сухожилий. И испытать эйфорию научившегося заново ходить человека… Может, однажды ты напишешь об этом настоящую книгу?..»

Закрыв крышку ноутбука, я прервал чтение, возвращавшее меня из раза в раз обратно на далёкий остров, где каждый мой бессмысленный день из безделья и прожигания жизни умудрялся впитать в себя больше осмысленности, чем целая неделя на работе, в офисе, в разъездах и деловых переговорах. Я отнюдь не идеализировал своё прошлое, хотя совсем избежать этого ещё никому не удавалось, но одновременно знал, что так оно и было. Потому что тогда я обязательно, непременно чего-то ждал — поступления денег на счёт, чтобы скорее их потратить, нового рассвета, чтобы встретить его и сфотографировать глазами, нового письма от Сары, чтобы с жадностью прочесть его в первый раз, а затем дважды или трижды перечитать уже медленно, вдумчиво. Сейчас я ничего не ждал. Я просто шёл выгребать лоток Бон-Бона, потому что запах от него стал невыносим.

В кармане брюк кратко прожужжал телефон. Я прочёл на экране:

«Мне не спится. Как твои дела?»

Погасив экран, я приступил к уборке. Ссыпал использованный наполнитель в пластиковый пакет, завязал его, потом зачем-то решил сполоснуть лоток. Пока споласкивал, решил помыть с порошком. Помыл, поставил на место, насыпал новую порцию наполнителя, убрал пакет с наполнителем. Затем обратил внимание, что унитаз давно не чищен. Вытащил из-под раковины губку, перчатки, антибактериальный гель. Долго намывал унитаз. Закончив, подумал, что и раковина какая-то вся заляпанная, надо исправить. Минут двадцать возился с раковиной. Глянул на ванну и душевую кабину — пришёл к выводу, что их тоже следует привести в надлежащий вид.

Пока натирал дверцы кабины, услышал новое жужжание:

«Ты занят? Вижу, что сообщение прочтено, а ответа нет…»

Тут мне пришло в голову, что неплохо бы сходить за пивом, пока ближайший магазин не закрылся. А после этого подумал, что пить пиво в одиночестве немного сродни алкоголизму, потому решил позвонить.

— Здоров.

— Здоров.

— Как сам?

— Ничё, потихоньку. Ты как?

— Аналогично. Планы на вечер есть?

— Да я уже спать ложился…

— Дожили… — проворчал я в трубку со вздохом. — Давай по пиву?

— Ладно, давай.

Через полчаса Лео был у меня. Я к тому времени уже сгонял в магазин, закупился необходимым количеством банок с запасом и пожарил картошку с луком — ничего другого я в холодильнике не нашёл.

Первым делом Лео обратил внимание на чистоту в ванной комнате. С трудом убедил его, что справился сам, без посторонней помощи. Я распахнул все окна на балконе. После недавних дождей духота стояла почти тропическая, и даже ночь не спасала от удушливых влажных испарений.

— Как подготовка к свадьбе?

Лео глянул на меня как-то опасливо и ответил не сразу.

— Не знаю, — наконец, выдохнул он с нескрываемой усталостью в голосе. — Лучше не спрашивай. У меня какое-то дурное предчувствие.

— Серьёзно? Откуда оно взялось?

Лео нервно потряс головой так, что стёкла в его очках завибрировали. Я на всякий случай даже свои проверил — не трясёт ли их. Нет, мои были в полном порядке.

— Не имею ни малейшего понятия. Взялось, и всё тут. Не доканывай, как и откуда. Возможно, я просто суеверный дурак, но…

В такие моменты тяжёлых пауз есть два варианта поведения — перевести тему разговора или вынудить собеседника договорить. Я выбрал второй варианта.

— Рассказывай. Не томи.

— Соня кольцо потеряла, — признался Лео.

— Какое кольцо?

— Которое я ей дарил.

— На помолвку?

— Не совсем. Я просто так подарил. У нас как таковой помолвки не было. Но я дарил ей кольцо на день рождения…

— И что?

— Говорю же — не знаю! Она просто… — Лео замолчал, притих, глотнул пива, занюхал выпитое летним воздухом. — Понимаешь, она как-то беспечно к этому отнеслась. Мол, ну, потеряла и потеряла, с кем не бывает. Нет, конечно, расстроилась, но не сильно.

— А ты хотел, чтобы она вены себе вскрыла из-за пропажи?

— Да ну прекрати ты, — отмахнулся Лео. — Я ведь серьёзно.

Я почесал затылок, раздумывая, что ответить.

В таких вопросах мы с Лео придерживались разных позиций. Он действительно был до некоторой степени суеверен. Шарил во всяких там лунных календарях, одно время даже картами Таро увлёкся. И мне как-то гадал. Я снисходительно относился к его придурям, как и он к моим, которых у меня, полагаю, было на порядок меньше, но зачастую мне казалось, что он перебарщивает с метафизикой и уходит слишком далеко от реальности, которая при детальном рассмотрении, даже без микроскопа, оказывалась порой не сложнее инфузории туфельки.

Я принялся с осторожностью развинчивать моток терзаний Лео:

— А тебя что больше напрягает: факт утери кольца или то, что Соня не убивается по этому поводу?

— Ни то, ни то, — как-то чересчур смело заявил он. — Точнее — и то, и то нехорошо, но сносно до некоторой степени. А вот когда и одно, и второе, и третье…

— Третье — это что?

— Третье… — Лео поднёс сжатый кулак к губам, кашлянул в него, расправил плечи, чтобы вновь их ссутулить через секунду, и уставился куда-то во тьму окна. — Я всегда считал, что ты слишком нестабильный в плане женщин.

— Я? — не на шутку удивился я. — А причём тут вообще я?

— Дай договорить, — нахмурился Леонид Юрьевич. — Я не сказал, что это плохо. Просто такая особенность твоей психики. Сначала ты мурыжился с этой француженкой, потом ещё какая-то у тебя была. Татарка вроде. Неважно, — он наморщился, сосредотачиваясь. — Все они были далёкими от тебя, понимаешь?

— Нет.

— Ну как «нет»? Ты ведь толком ни с кем не жил, так — волындался от одной к другой. Ничего совместного с ними не строил. Дэни, и та жила где-то за три девять земель, только потом приехала.

— И что?

— То, что ты всегда находил женщин подальше от себя.

— Я что, специально, по-твоему? — потихоньку я начинал сердиться, но вида пока старался не подавать.

Чтобы разбавить атмосферу, ушёл ненадолго к холодильнику и принёс две новые холодные банки пива.

Как только я сел на место, Лео продолжил:

— Я не виню тебя. И даже в чём-то завидую.

— В чём же?

— Ты не даёшь мне закончить мысль.

— Ладно, молчу, — я сделал капитулирующий жест ладонями и сосредоточился на своём пиве.

— Ты не любил их, — произнёс Лео, а я еле сдержался, чтобы не послать его в подходящее случаю анатомическое отверстие. — Ты любил мечту о них. По-своему это тоже любовь, но не такая, какой живут большинство людей. Вот родители твои всю жизнь прожили вместе и наверняка любят друг друга, но особенно, без романтики и прочего. Иначе как можно прожить всю жизнь с кем-то, не любя?

— Любовь — это не пролежень, само собой не образуется.

Лео засмеялся.

— Я знаю, — сказал он, отсмеявшись. — И я всегда был готов вкладываться, чтобы мои отношения с женщиной не превращались в каторгу, не обрастали пролежнями, а были всегда свежи, как роза…

— Кто-то перечитал Экзюпери.

— Может быть, — не стал спорить Лео. — Но я смотрел на тебя и думал, что ты намеренно ищешь именно таких, лёгких отношений, не обременяющих бытовухой и прочей гадостью, которая всё в итоге портит. А я не боялся быта. И пробовал снова и снова. Я полагал, не с первого, так со второго раза получится, не со второго, так с третьего. А ты так и будешь кататься голью перекатной…

— Ну, спасибо, — буркнул я.

— Да не за что. Но ты ведь как-то прожил с Дэни много лет. Даже больше, намного больше, чем я с кем бы то ни было.

— Если ты намекаешь, что нас сожрала бытовуха, то ты глубоко заблуждаешься, — я решительно закурил и внутренне успокоился.

Я больше не хотел указывать Лео дорогу в задницу и даже пивом в него плеснуть не хотел. Пива и так уже половина осталась, а Леонид Юрьевич, по всей видимости, только начал разворачивать свою глубокомысленную философию.

Мне пришло новое сообщение:

«Я правда скучаю по тебе.»

Выпил я уже предостаточно, чтобы у меня развязались, если не язык, то по крайней мере пальцы.

«Ты одна?» — отправил я ответное послание.

— Так вот, — продолжал Лео, — я говорю о том, что не верил в возможность создания у тебя полноценной семьи, но одновременно верил в свою возможность. А получилось в итоге наоборот. Вы с Дэни были охуительной парой!

«Да. Кирилл уехал с друзьями на шашлыки. Я сослалась на недомогания и не поехала с ним. А Митя у бабушки.»

«Ты заболела?»

— …меня самого как будто серпом по яйцам огрели! — пылко декламировал меж тем Лео, не обращая внимания на то, что я сижу в телефоне и почти не слушаю его. — Если уж у такой пары развалились такие отношения!..

«Ерунда. Голова немного кружилась весь день. Сейчас уже лучше. А ты почему не спишь?»

«С другом пью пиво.»

— …не знаю, как поступить. Соня — лучшее, что случалось со мной в жизни.

Я поднял голову и посмотрел на Лео, разгорячённого от пива и собственных тирад.

— Ты так про каждую говорил, приятель, — спокойно заметил я без намерения обидеть или задеть, просто констатировал факт, о котором Лео знал и без меня.

— Наверное, у меня карма такая, — ответил он, нисколько не обидевшись.

— Вот только про карму сейчас не надо, пожалуйста.

«Я вам не мешаю?»

«Не мешаешь. Если хочешь, можешь присоединиться.»

— С кем ты переписываешься? — наконец, заметил Лео.

— Да так...

— С Сарой?

Лео поймал мой взгляд, чтобы я мог прочесть его истовое неодобрение.

— Не против, если она к нам присоединится?

— Ты серьёзно?

«Ты серьёзно??»

«Да.»

— Да, — легко ответил я, не препятствуя Лео в метании глазных молний.

Помолчав, он сначала запалил сигарету, проверил свою банку — там оставалось буквально на донышке, затем обратился ко мне:

— У тебя ещё много пива?

— На троих хватит.

— А круглосуточный магазин далеко?

— Примерно в километре.

— Через сколько она приедет?

Я глянул в телефон:

«Буду через полчаса.»

— Минут через сорок, думаю.

— Прекрасно, — заключил Лео, вставая, — ты идёшь мыться, а я иду в круглосуточный магазин за шампанским.

В действительности Саре потребовалось немного больше времени, чем я предсказал, но это было кстати, потому что у Лео появилась возможность совершить немалый марш-бросок. Он нагрянул с пакетами ровно за минуту до того, как Сара вошла за ним следом.

— Мадемуазель! — немедленно расшаркался Лео, выказывая чрезвычайное удовольствие от встречи.

Он вцепился Саре в ладонь и принялся смачно лобзать не оказывающую сопротивления конечность, пока хозяйка оной оправлялась от случившегося шока.

— Сара, познакомься — это Леонид Юрьевич, мой драгоценный друг, по совместительству — конченный романтик, который попал в наш век по какой-то чудовищной ошибке.

— Ой, как мило, — только и смогла ответить Сара, во все глаза изучая Лео, который, очевидно, казался ей не просто милым и забавным, но ещё и немного чокнутым.

Тут она не слишком-то ошиблась: Лео и впрямь вёл себя как придурок, словно впервые увидел живую женщину.

— Ты увлекаешься чем-то вроде хиромантии? — спросила Сара, когда заметила на шее Лео медальон с изображением Бафомета6.

— О да, он ещё тот херомант, причём через «е».

— Не слушайте его, Сара, — промурлыкал Лео. — Знаете, мой друг иногда воображает себя лётчиком, которому сверху всё видно. Жаль только, что единственный его полёт был совершён в детстве, когда его подбросили к потолку, а поймать забыли.

— Мальчики, кажется, вы пьяны! — засмеялась Сара.

Слава богу, ей не пришло в голову воспринимать всерьёз нашу болтовню. Она прошла в кухню. Лео задержал меня.

— Почему ты не говорил, что она красавица?

— Разве?

— Ты что, ослеп? Она прелесть!

— Разве я не говорил?

— Я всё слышу! — крикнула Сара.

Мы пошли за ней. Лео кинулся ухаживать — предлагать стул, конфеты, шампанское.

— Не люблю шампанское, — призналась Сара. — Я вроде что-то слышала про пиво.

— Ну, как же так?.. — расстроился Лео и надул губы.

Не знаю почему, но его провал доставил мне какое-то иррациональное удовольствие.

— Леонид Юрьевич, дама желает пива, что тут неясного?

Втроём мы кое-как разместились на балконе. Несмотря на откровенную тесноту, такой вариант был гораздо лучше, чем идти в комнату. Отсюда были видны звёзды и клочок лесополосы, за которой скрывалась река. Приятно ощущался ветер, изредка обдувавший улицы, а по дороге, протянувшейся вдоль горизонта, порой проезжали машины, тем самым разбавляя статику пейзажа и делая его нескучным. Сюда же на балкон пожаловал кот. Ему тоже захотелось поучаствовать в светской жизни и погреть уши возле человеческой трескотни. Сара немедля переключила внимание на пушистого, и я даже немного заревновал, что все плюшки опять незаслуженно достаются тому, кто и пальцем не пошевелил.

В студенческие годы мы иногда ходили в походы. Лео тоже принимал участие, собственно, с тех времён я его и знаю. Как сейчас мне кажется, все эти мероприятия были довольно странным занятием. Молодые парни и девчонки, все городские, квартирные, рождённые цивилизацией — с мобильными, ноутбуками, интернетом и прочими технологиями — без видимых на то причин, без объяснений и подтекста на день или два, или три добровольно бросали все свои удобства, садились в электричку и катили напрямик туда, где ждёт полуразрушенный перрон на станции без названия и табличек, где кишмя кишат комары, муравьи, клещи, не ловят сотовые вышки, не проложен водопровод и электричество. Мы брали с собой палатки и котелки, разноцветные коврики из вспененного полиуретана, пакеты с лапшой быстрого приготовления, водку, коньяк или спирт, брали спички, несколько пачек сигарет, какие-то крупы. Никто особенно не умел походничать и выживать в полевых условиях, учились по ходу пьесы. Разве что я ещё немного помнил своё деревенское детство и умел быстро развести костёр из любой коряги, веток и мха, умел найти и процедить питьевую воду, знал, чем отличается мухомор от сыроежки и почему не все ягоды стоит пробовать на вкус.

Как-то мы забрели в болотистую местность, вокруг стояла первозданная лесная дикость. Вроде ходили всегда примерно одним путём, а туда не попадали. Мы с Лео устроили настоящий мастер-класс по экстремальному выживанию: разгребали поляну, прокладывали дно палаток полиэтиленом, чтобы защитить от влаги, стругали колья для навеса и костра. Потом выяснилось, что никто не вспомнил про тушёнку, и на ужин у нас выбор из пустой гречки или таких же пустых макарон. Мы с Лео отправились по грибы, наварили сытной каши на всю компанию. В числе присутствующих городских дикарей был ещё один парень, вроде Андрей его звали. Так вот, всё его дело во время наших хозяйничаний состояло в том, чтобы бренчать на гитаре и развлекать промёрзших девчонок. А ночью, к нашему с Лео удивлению и разочарованию, единственным, кого обогрело женской лаской, оказался музыкант-самоучка. Мы вдвоём сидели у костра, глушили водку и слушали, как методично колышется одна из палаток. Остальные были неподвижны и темны и даже не намекали на то, что скучают без нашего внимания.

***

— Лео когда-то умел рассказывать сказки, — припомнил я наши лесные посиделки пятнадцатилетней давности.

Сейчас о тех временах уже ничего не напоминало. Давно не было ни тех мальчишек, ни тех девчонок, которые неизвестно зачем стремились устроить себе проблемы на выходные, испытывая свои тела и нервы на прочность. Давно догорели огни тех костров, и рассыпался на нитки палаточный брезент. Разве что на моём балконе светили всё те же звёзды и та же луна, да и те наверняка хоть немного изменились.

— Ну, ты нашёл, что брякнуть, — заворчал Лео, но в ворчании его можно было разобрать горделивые нотки.

— Правда? — заинтересовалась Сара. — А какие сказки? Злые? Или добрые?

— Разные, сударыня. Иной раз даже не угадаешь заранее. Оно ведь как бывает? Вот придумал ты сюжет, вроде бы добрый, хороший. Про то, как жили два человека, а потом встретились и полюбили друг друга. Словно кусочки чего-то единого вдруг нашлись и приклеились. А потом выясняется всякое-разное, что, например, пока они искались, об другие кусочки множественно потёрлись. То тут щербинка, то там. Да и осколки всякие понаклеились. Куда их теперь девать? И выходит уже сказка злая, обидная, никакой в ней справедливости, никаких «долго и счастливо». Умереть-то, конечно, можно. Даже в один день. А смысл? Кому такая сказка нужна? С неё ни тепло, ни страшно. Детей не напугаешь, взрослых не обрадуешь. Одна злость и остаётся только.

Надолго воцарилось молчание. Я закурил, Лео — следом. Сара гладила кота, кот довольно мурчал.

— А знаете, — сказала вдруг Сара, — я в детстве не любила добрые сказки. Те, что про «долго и счастливо». Они были скучными, потому что всегда понимаешь, чем закончится. А страшилки были другими. Там была интрига. Часто они вообще заканчивались ничем. Весь смысл был только в том, чтобы напугать, пощекотать нервишки. Я обожала, когда в лагере кто-то принимался что-то такое рассказывать. Сама я в этом плане рассказчица не очень. А других послушать любила. Особенно мне нравилось про всяких ведьм или старых вдов, про утонувших невест.

— Ну, тогда ты нам расскажи что-нибудь, — предложил я Саре.

— Страшное?

— Да, чтобы прям поджилки затряслись.

— Ладно, — согласилась Сара с коварной ухмылочкой, — слушайте. Одной тёмной-тёмной ночью по загородному шоссе ехал таксист. Дорога шла через кладбище. Таксист решил поехать быстрее. И вдруг видит, у дороги стоит девушка в белом свадебном платье. Таксист подумал: «Что же она тут делает?». И поехал дальше, не остановился. Едет, едет. И вдруг девушка эта встала прям перед капотом. Таксист не успел свернуть. Снёс её бампером, только косточки хрустнули. Таксист думает: «Что же я наделал?!», но не остановился, а погнал дальше. И так ехал, ехал. Всё думал, может, вернуться, а не возвращался. И тут слышит топот какой-то позади. Он сильнее газует, а топот всё быстрее и ближе. И ближе, и ближе. Таксист уже вовсю гонит. И тут к нему в окно влетает эта девушка в свадебном платье, вся в кровищи, да как заорёт: «Ты почему не остановился?!». И кинулась на него и сожрала!

Мы дружно захохотали. Единственным, кто действительно перепугался, был Бон-Бон, но напугала его не история про кровавую невесту, а наш громкий полуночный хохот. Он пулей слетел с колен Сары и удрал в комнату, а мы продолжили смеяться.

Лео уехал часом позже, а мы с Сарой остались. Сидели также перед распахнутым окном, уже клонило в сон, но засыпать не хотелось.

Я спросил:

— Ты прочла то, что я тебе отправил?

— Да, — сказала Сара, — начала читать. И, знаешь, увлекло. По-настоящему увлекло. Но мне всё время что-то мешало…

— Домашние дела?

— Нет. Я про сам текст. Он хороший, не подумай. Но я впервые читала книгу, автора которой знаю лично. И это такое странное, даже тяжёлое чувство. Вот в юности, в школе, например, читаешь какого-нибудь Пушкина или Достоевского, или Дюма, и думаешь, как круто было бы с ними обсудить их романы. Что они сами о себе думали? Как понимали свои работы? А тут ведь реальная возможность есть, но спрашивать не хочется. Точнее, хочется, но только с тем, чтобы спросить, и как-то интуитивно понимаешь, что не надо знать ответы, ни к чему, лишнее. Уже хватает того, что я знаю тебя. И до того хватает, что это даже чересчур. Дополнительная ответственность и предвзятость. Понимаешь?

Я пожал плечами:

— Может быть.

— Нет, вряд ли понимаешь, — вздохнула Сара. — А ещё я постоянно ловила себя на том, что непрерывно сравниваю тебя и твоего героя. Ищу общее, а когда не нахожу, мне кажется, что я просто плохо тебя знаю, потому что выдумать ты всё это не мог. Так не выдумывают. Выдумывают про невест посреди кладбища. Это понятно, что выдумка. Ты как бы веришь ей, но в шутку, скрестив пальцы. Веришь понарошку. А твоё читаешь и веришь взаправду, и приходится себя постоянно одёргивать — не верь, это всего лишь книга. Но снова веришь, вспоминаешь, кто это написал, и ругаешь себя за то, что всё время помнишь, а надо бы забыть. Тогда книга будет просто книгой, безо всяких «но». Понимаешь?

— Может быть, — улыбнулся я.

Сара улыбнулась в ответ.

Я расстелил кровать, мы легли и долго не спали. Лежали на расстоянии, как пионеры, не нарушая телесных границ, будто бы кто-то запретил нам касаться друг друга. Я думал о кусочках человеческой души, разбросанных по вселенной, думал о Сансаре, в которой мы все застряли и не желали выходить, привязанные к своим телам, жизням, маленьким горестям и радостям.

Ещё недавно я думал добровольно закончить эту жизнь. Может, начать с нуля. Родиться где-нибудь в новой эпохе, когда компьютеры окончательно поработят человеческое сознание, когда рассказы о палатках, о разжигании костра и собирании грибов станут сродни рассказам о пещерных людях и охоте на мамонтов. Никто не будет писать и читать книг, в этом не останется нужды. Люди будут имплантировать себе в мозг короткие электрические сигналы напрямую — быстрый допинг эйфории, адреналина, удивления, кайфа. Всё убыстряется. Раньше писем ждали месяцами, теперь можно переписываться в секунду. Быстрые слова, быстрые чувства, быстрая боль, быстрое забвение. Всё стало на порядок быстрее, а станет ещё быстрее. Уже не понадобятся длинные слова, долгие ухаживания, километры ожиданий, тонны сомнений. Даже сейчас существуют программы, способные вычислить идеального партнёра: ввёл несколько параметров, загрузил в базу, нажал на кнопку, и вот она — твоя звезда, твоя анима, твои искусно подобранные ноль семьдесят пять унции бога, предназначенные для гармоничной земной жизни.

— О чём думаешь? — спросила Сара.

— О всякой ерунде, — сказал я. — Что у кота корм заканчивается, что скоро август.

— Ты подумал о DMart?

— А ты никогда не прекращаешь думать о работе?

— Честно сказать, я о ней не думала. Я заставила себя об этом подумать, чтобы прекратить думать о другом.

— О чём?

— Не уверена, что хочу рассказывать.

— Значит, у тебя нет уверенности, что рассказывать не хочешь.

Я расслышал, как Сара задышала чаще и засмеялась, тихо-тихо, иронизируя сама над собой. Она закрыла глаза ладонью, повернулась на бок. Её дыхание обожгло мне плечо.

— Если скажу, ты можешь заревновать. А если не заревнуешь, мне станет обидно.

— Что же делать?

— Не знаю.

Обняв меня, она замерла на какое-то время. Я подумал, что заснула. Но Сара не спала. И вдруг её голос зазвучал легко и буднично:

— У нас с Кириллом всегда были лучшие отношения из всех, которые я знала. Мы были единомышленниками в каждом вопросе, даже в тех, где нас никто не мог понять. Например, когда мы купили первую квартиру, первое, что мы решили, снести все стены, кроме двух малюсеньких комнат — спальни и детской. Только они были огорожены и как бы защищены. Мы нашли идеальную квартиру — огромную, с кучей бестолковых перегородок и двумя закутками в разных концах помещения. И мы снесли все эти перегородки. У нас не было коридора, кухни, гостиной, зала, гардеробной — ничего. Единое общее громадное пространство, где одновременно присутствовало всё. Войдя, ты сразу попадаешь в родной дом. Без каких-либо прелюдий. Пока шёл ремонт, мы поссорились со всеми родственниками. Жить нам было негде, и мы поселились сначала у Кириных родителей. Они взъели нам мозг: «Ну, как так можно?! Зачем вы это делаете?!». Через месяц переехали к моим родителям, и там началось всё тоже самое: «Ломать-то — не строить! Что вы придумываете какую-то ерунду?!». Ещё через месяц я сказала, что терпеть это больше не могу, и мы оба согласились снимать квартиру на время ремонта. У нас не было ни одной ссоры. Даже когда плиточник положил плитку в ванной вкривь и вкось, я плакала, меня все утешали, и только Киря сказал: «Снимаем всё к чёртовой матери!». Мы сняли и положили плитку заново, сами, хотя никогда раньше никто из нас этим не занимался, но у нас получилось намного лучше, и главное — совместно. Он меня понимает, а я — его. Не потому что мы одинаковые, а потому что мы вместе. И много лет я не понимала, не могла себе представить, как это — обнять не его. Не по-дружески, а с любовью. Сказать не ему: «Я скучаю». Не по-дружески, а всем своим нутром сказать, как говорят самому близкому. Конечно, мне встречались разные мужчины — красивые, умные, притягательные. Я могла немного пофлиртовать, немного пококетничать, немного расстроиться, что нам пора прощаться, могла потанцевать с кем-то, с кем-то выпить коктейль. Но меня не тянуло к ним по-настоящему, как тянет домой, к Кириллу, к Мите. Я никогда не была идеальной женой или идеальной матерью, но я всегда знала, где мой дом, знала, что меня там ждут, даже если уже спят, даже если Киря придёт совсем поздно. Там. Меня. Ждут. Но среди всех наших дней и лет, пройденного, пережитого, забытого, мне запомнилось то, что однажды я разговаривала с одним человеком... Я только родила, Мите тогда было год или два. Я ещё в декрете оставалась, но уже потихоньку работала. Не знаю, что меня дёрнуло. Я ведь его даже не видела. Наверное, это и сыграло со мной злую шутку. А ещё то, что Кириллу приходилось работать больше, а уставала я хуже, чем на работе. Мне нужна была какая-то отдушина, и я нашла её. Даже не помню, как его звали. Я удалила все переписки.

— У вас был роман?

— Нет, что ты! — спохватилась Сара, точно очнувшись из оцепенения, из которого я вывел её своим вопросом. — Никаких романов у меня никогда не было! Никогда! Симпатии — были. Маленькие влюблённости, ни к чему не приводившие и никак не проявлявшиеся, — да, были. Но любовников у меня не было, и романов я не заводила. Зачем? Это ведь сложно и некрасиво.

— Сложно и некрасиво… — повторил я.

— Я… нет. Я не к тому, что… — Сара оборвала себя на полуслове. — Прости. Я не это хотела сказать. Просто вспомнила то время. Не знаю, почему. Я вообще не понимаю, почему помню о нём. Там же ничего особенного не было. Ничего значительного. Всё уже давно закончилось, да и не могло ничем закончиться.

— Может, и не могло. А может, могло.

— Ну, нет, конечно, — засмеялась Сара, но как-то нервно.

Я обнял её. Она замолчала. Я думал спросить у неё, зачем она всё это мне рассказала, но вовремя понял, что у неё нет ответа. А рассказала она потому, что просто хотела рассказать. Она не помнила имени того, с кем когда-то вела переписки, или же не хотела помнить, а я не хотел ей напоминать. Я хотел целовать её. Целовать, не представляя себе, как они с мужем кладут плитку, как занимаются сексом, чтобы зачать сына, или просто ради удовольствия. Не представлять, как Сара восемь лет назад одной рукой укачивала ребёнка, а второй набирала мне сообщения, как выворачивалась среди ночи из объятий, чтобы прочитать моё послание, как стирала потом их и, наверное, плакала.

— Как думаешь, мы можем забывать что-то по желанию?

— Думаю, да.

— Хорошо, — с облегчением вздохнула Сара, — значит, я уже всё забыла.

Я не стал уточнять у неё, что именно она забыла: то, что случилось минуту назад, или то, что случилось восемь лет назад, или даже то, что хотело случиться, но не срослось. По большому счёту, вся наша память очень избирательна. Так кому как не нам выбирать, что помнить, а что схоронить среди тяжёлого архивного хлама, бесполезного и никому неинтересного, даже нам самим.