Глава 8

Иногда, просыпаясь среди ночи, я понимаю, что мне уже не уснуть. Я могу часами слоняться в четырёх стенах, гонять чай, курить, смотреть в окно, переставлять книги на полках в библиотечном шкафу, поливать кактус и ни о чём не думать. Сейчас, когда со мной вновь случалась бессонница, у меня находилось официальное и благородное занятие — я писал. Рождение романа происходило настолько стремительно, что я уже задавался вопросом — а чем мне заняться, когда допишу? И вообще — для чего я пишу? Какова конечная цель?

Издание моего шедевра мне не светило. Я понимал, что даже если я неплох в сравнении с многими другими современными писаками, у меня не хватит связей и денег взойти на этот Олимп достойно. Да и кому нужен гений одной книги? Вот если подкоплю собственное, так сказать, книжное портфолио, тогда уже можно будет закидывать удочку, что-то кому-то предъявлять. Но, насколько мне известно, эта ниша всегда была оккупирована людьми совершенно иного порядка: всякие там философы, журналюги и прочие акулы пера. Кому интересны перипетии воображения банального торгаша? Ну, сочинил я что-то сносное. А дальше что? Как это красиво подать?

«Вашему вниманию предлагается войти в полноводную реку мысли насквозь прожжённого маркетингом заурядного обывателя, который ничего не добился в жизни и посвятил свой пресловутый личностный кризис не беспробудному пьянству или кутежу, нет! Он пошёл дальше и умудрился выстрадать всю свою неизбывную горечь недобитого интеллигента в неумелой, сбивчивой прозе! Настолько же прозаичной, как сама его жизнь. Браво!»

В этом контексте лучше бы я писал что-то такое фантастическое, сюрреалистическое, метафоричное. Сказки про зелёных гномов в железных касках, байки о Средиземье или других выдуманных мирах. Всё одно лучше, чем пересказывать уже миллион раз написанное и давно всеми выученное.

«Он был скуп на слова в привычном смысле, если, конечно, дело не касалось работы. Да и в прочих талантах ему было отказано сроду — ни услаждающим слух вокалом, ни изящными танцами он покорить не мог. Зато когда пальцы его скользили по клавиатуре, словно по клавишам пианино, он чувствовал себя если не богом-творцом, то композитором классических, лиричных мелодий души. Он открывался по-новому, каждый раз, в каждой строке, подобно статуе, сокрытой под нетёсаной толщей камня, которой предстоит прийти в этот мир постепенно — взмах за взмахом…»

Ну, и тому подобное картинное бахвальство, не имеющее ничего общего с реальностью, когда я поселяюсь на несколько часов у компьютера на балконе и пишу, пишу, пишу…

— Сара сказала, что ей тяжело читать написанное мною, потому что она знакома со мной лично. Её тревожит, сколько правды и сколько вымысла в том, что она читает, — поделился я с Лео, когда он снова нагрянул ко мне без повода.

Кажется, он уже остыл после нашей неприятной перепалки, и ко мне вернулся старый-добрый друг Лео, с которым можно обсудить всё на свете.

— Да ну, брось! — сказал он, внимательно наблюдая за тем, как эвакуатор за окном грузит сломавшуюся на дороге машину. — Всем на тебя плевать! Всем плевать друг на друга. Единственное, что действительно интересует людей в твоей писанине, это то, насколько ты угадал их собственные мысли, описал их самих.

— Разве? Значит, и ты такой же?

— Конечно! — обрадовался Лео, что я не стал с ним спорить. — Разумеется! Чем я лучше или хуже других? Нет! Мы все сотворены из единого и пропитаны им насквозь!

— Может, ты и в частицу Бога веришь? — насмешливо спросил я, но Лео не понял моей иронии.

Он принялся горячо рассуждать:

— Главное и основополагающее, что отделяет жизнь от смерти и есть частица Бога, мой друг. Иначе бы мёртвое не отличалось от живого, а людей и животных не влекло бы друг к другу.

Я искоса глянул на Бон-Бона.

— Незаметно, что моего кота ко мне влечёт.

— Ты мелочен, — скривился Лео. — Суть не в том, чтобы пасть друг к другу в объятья, а в том, чтобы пережить одно и тоже, сакральное.

— И что переживает Бон-Бон?

— Глобально — тоже, что и ты. У вас просто разный уровень восприятия. Тебе кажется, что он туп, как пень. Но, поверь, он того же мнения о тебе.

— В этом я не сомневался.

Погасив бычок в пепельнице, я встал и немного размял шею и плечи, затёкшие за весь день.

Вчера я был на производстве, сопровождал Пателя. Сара и Максим тоже присутствовали. Особенно расшаркивался Максим. Уж не знаю, правда ли, что его «частица Бога» учуяла частицу Бога Раджа, но спелись они знатно и не отлипали друг от друга с первого шага, как я и Патель переступили порог завода.

Улучив момент, Сара отвела меня в сторонку и расспросила, каковы, по моему мнению, шансы на удачную сделку. Я заверил её, что шансы весьма высоки. Её это устроило и порадовало, хотя на лице её до конца встречи оставалось смятение. Думаю, никто, кроме меня, этого не заметил и не придал значения. А то, что она слегка взволнована — совершенно естественно, когда речь заходит о многомиллионной сделке. Честно говоря, DMart мог позволить себе купить и четыре, и четырнадцать тонн наших батончиков без какого-либо урона для собственного обеспечения. Но Патель предпочёл изображать деловой интерес по-крупному и детально изучил всё, что ему продемонстрировали. Его любопытство не ограничилось одними батончиками. Максим любезно сопроводил его в каждый цех и в каждом детально и обстоятельно расписал производственные процессы от и до.

С завода я возвращался уже один. Радж и Максим задержались, а Сара отбыла раньше всех — её ждали какие-то неотложные дела в офисе. Я ехал и думал о том, почему вплёлся в эту катавасию, для чего поддался на уговоры Сары и какая выгода интересна лично мне. Только лишь то, что Сара спит со мной, сыграло решающую роль? Или мне просто хотелось подзаработать немного деньжат? А может, во мне разыгралось самолюбие — осилю или нет?

Практически не было никаких сомнений в том, что мне эта работёнка по зубам. Как говорят в народе, я сто раз так делал. Не было никакого смысла впрягаться в то, что и так очевидно. Да и наши постельные отношения с Сарой не являли собой нечто особенное, а служили своего рода естественным продолжением того, что было начато ещё много лет назад. Пускай она не помнила об этом, а я всячески презирал ту наивность, с которой прикипел к абсолютно чужой мне женщине, то прошлое когда-то существовало. Оно не имело веса теперь, но составляло часть определяющего вектора, который сложился и привёл меня туда, где я находился в данный момент.

А в данный момент я по-прежнему пил пиво с Леонидом Юрьевичем и внимал тому, как он красиво заливает мне в уши про основополагающие тезисы мироздания.

— Нам не дано понимать всё, что с нами происходит. Но понимание — не есть смысл. Смысл проявляется гораздо позже случившегося, и становится ясен лишь по прошествии времени.

Завибрировал телефон, и я открыл сообщение:

«Привет всем! Я тут подумал, что неплохо было бы собраться нашим классом и увидеться в августе на день рождения школы! Кто что думает?»

«Вау! Класс!»

«Супер! Я за!»

«Как неожиданно! Сто лет не виделись! Кто будет?»

«А день рождения точно в августе? Мне чёт казалось, в июне…»

«Да не! Точно в августе!»

Вот это номер… Меня пригласили на встречу одноклассников и создали по этому поводу общий чат. Ну-ну… Итак, что мы имеем? Я закончил школу… Дайте-как подумать. Лет двадцать назад! Если совсем быть точным — восемнадцать, но это не умаляет того, что я не видел никого из этих долбоящеров ровно столько же. Почти всех. Кроме Наташи. А её, кстати, я в чате не наблюдал.

— С кем ты опять переписываешься? — возмутился Лео.

— Меня пригласили на встречу выпускников.

— Серьёзно? И ты пойдёшь?!

— Да нет, конечно. Что я там забыл? Хотя… — я неожиданно призадумался, меня пробрало любопытство. — Хотя с другой стороны — что я теряю? Ну, увижусь с ними, поболтаем.

— О чём?

— Не знаю. О чём угодно. О чём мы с тобой болтаем.

— Знаешь, в чём главный прикол таких встреч? — с видом знатока произнёс Лео, судя по всему, готовясь толкнуть новую, не менее захватывающую до зевоты умную речь.

— Ну давай, просвети, — отозвался я и блаженно откинулся на спинку стула, мысленно представляя себе, как могли за восемнадцать лет поменяться наши девчонки и мальчишки, которые когда-то самозабвенно и прыщаво верили, подобно всем нормальным людям, что впереди у них целая бесконечная жизнь, чьими богами и богинями они себя самолично возомнили, но все, как один, в итоге потерпели полный крах.

В отличие от многих, я не питал к своему детству и юности тёплых и нежных чувств. Если и было у кого-то по-настоящему светлое, лёгкое детство, то лишь у мальчишек из повестей Гайдара, которые мне, по-хорошему, нравились, но они так и остались также бесконечно далеки от моей реальности, как Меркурий далёк от Плутона. И если эти две планеты объединяла хотя бы Солнечная система, то меня с Чуком и Геком объединяло примерно ничего. Их детская реальность напоминала взволнованное лёгким ветерком широкое поле, а моя детская реальность была сродни непрекращающемуся землетрясению в спичечном коробке. Не знаю, как прочие мои однокашники, но лично я никогда не сожалел о своём взрослении и ни разу не рыдал под песню «Крылатые качели», потому что у моих качелей с самого раннего детства оторвали седушку и усадили меня голым задом на железный прут — качайся на здоровье.

Помню, когда мама окончательно допекла меня своими угрозами сплавить в детдом, я достал какую-то поклажу — то ли сумку, то ли рюкзак, сложил туда уже не помню что и пошёл к двери.

— Ты куда? — удивилась мама.

— В детдом! — заявил я.

Рита зарыдала, ей было, наверное, лет пять тогда, и она всё принимала за чистую монету. Мама сначала ржала надо мной (возможно, это единственный эпизод, когда я помню маму смеющейся), а затем, конечно, расплакалась. Бог его знает, что она говорила. Может, божилась, что отныне будет меня любить и ценить, а может, проклинала меня, на чём свет стоит. Второе — вероятнее. Но факт в том, что я никуда не ушёл. И скорее всего из-за Риты. Ей хоть и доставалось обычно меньше, чем мне, но ей, в отличие от меня, дозволялось плакать, и её слёзы воздействовали на меня сильнее маминых. Потому что плакала Рита от горя, какого не ведала, но чувствовала. А мама плакала, потому что познала все горести, но чувства её сделались неживыми, а театральными.

Оттого детство своё я вспоминаю как непрерывный спектакль одного актёра. Наверное, поэтому до сих пор так и не смог полюбить театр.

— Во всех этих встречах спустя хреналион лет нет абсолютно никакого смысла, — увещевал Лео, уже всерьёз залитый пивом и способный убедить даже бобра в элегантности его зубов. — Все воспоминания потеряли свою суть. Люди и обстоятельства изменились. Дурнушки превратились в роковых львиц. Первых красавиц затаскали до состояния половых тряпок. Главные ухари отбили себе рожи ещё в первую пятилетку после выпуска, а задроты сколотили немного деньжат и теперь тратят их на психоаналитиков в поисках незакрытых гештальтов с теми самыми половыми тряпками, которые некогда показывали им средний палец, а теперь готовы выпрыгивать из трусов, да только трусы застряли между жировых складок.

— Занятно, — подытожил я. — Жаль, что мне не удаётся обнаружить себя ни среди задротов, ни среди ухарей. Твоя концепция даёт сбой.

— Никакого сбоя она не даёт. Она работает столетиями, и никто из неё ещё не отваливался по доброй воле. Это естественный отбор, друг мой. Не мы его придумали. Не нам его нарушать.

— А кто же его придумал?

— Он, — сказал Лео и благоговейно уволок хмельные очи к небу.

Точнее — к балконному потолку, который, вероятно, должен был бы возгордиться такому жесту, но ни имел на это необходимых ресурсов.

— Всё, что создано людьми, унаследовало людскую природу, даже если сами люди созданы кем-то иным. Социум и его парадигмы не имеют ничего общего с высшими проявлениями, так что оставь Его в покое.

— Я и не думал, что ты такой циник.

— Ты всегда это знал. Да и сам бываешь циничен не меньше моего.

Эвакуатор, наконец, закончил свою работу и уехал. Улица опустела. Пятна слабеющего вечернего солнца разлеглись на асфальте, я наблюдал за тем, как они потихоньку слабеют, растворяются, хотя до полной темноты было ещё несколько часов — сейчас стояли длинные дни, постепенно сходящие на убыль. Осень ещё не вплела свои золотые ленты в зелёные косы деревьев, но близящийся август бережно напоминал, что время летних плясок уже подходит к концу.

Август я всегда любил больше других месяцев, хотя сам родился в июле. Но рождение моё было преждевременным по всем приметам. Мама повторяла, что мне с зачатия не хватало простора и не терпелось выпрыгнуть в мир, потому нарушил все земные законы и пришёл на свет не в конце лета, а в середине, когда меня здесь никто не ждал. Жара тогда стояла невообразимая, как сейчас. Возможно, поэтому я спокойно переношу высокие температуры — с первых дней акклиматизировался и понял, что в тепле мне лучше.

— А как ты смотришь на то, чтобы немного проветриться в выходные? — прервал мои мысли Лео.

— У тебя есть предложения?

— Есть, — бодро подтвердил он. — В эту пятницу знакомый мне народец собирается на тусовку. Будут праздновать Лугнасад.

— Это что-то вроде Купалы?

— Примерно, только с друидскими корнями. Праздник плодородия и первого урожая.

— Лео, — сказал я, — тебе скоро самому предстоит землю удобрять, а ты никак в друидов не наиграешься.

Лео на это безразлично дёрнул плечами:

— Уж лучше играть в друидов до седых волос, чем зарабатывать геморрой, сидя у компьютера и скучая по прошлому.

— А ты не скучаешь по прошлому?

— Скучаю. Только скучаем мы с тобой по-разному. Ты замуровался в доме и покрываешься плесенью, а я планирую тряхнуть стариной, пока ещё есть чем потрясти.

— Ты просто не хочешь трястись своей стариной в электричке и зовёшь меня с собой, потому что я поеду на машине.

— Ну, и это тоже, — не стал выкручиваться Лео. — Так что, поедем? Кстати, можешь прихватить свою Сару Марковну.

— Она не Марковна, и она не поедет, — огрызнулся я.