Глава 10

Саморезы вкручивались в гипсокартон как в мягкое масло, немедленно исчезая в спрессованной толще. Сначала кружились вокруг своей оси, потом прекращали всякое движение и замирали. Я примеривался к следующему отрезку работы, находил подходящий саморез, ставил его в нужную точку, включал шуруповёрт. Вжик! Крепление готово.

Я отошёл на метр, чтобы оценить получавшуюся конструкцию.

Никогда прежде я не брался ни за что подобное. Инструменты у меня валялись больше для формальности. Но сегодня, проснувшись на рассвете, мне до рвоты понадобилось немедленно узнать, как делается каминная ниша.

«Для работы нам потребуются: металлический профиль, саморезы, гипсокартон, шпатлёвка, уровень и немного терпения», — бодро вещал какой-то чувак с YouTube.

Насчёт «немного терпения», я бы заметил, что тут он чуть-чуть слукавил. Я дважды пересмотрел ролик прежде, чем понял, в чём суть, и выработал собственную стратегию строительства. К семи утра отправился в магазин. По магазину гулял в одиночестве, не особо заботясь, насколько далеко от себя и удобно для других бросил тележку. Камин я подобрал тут же. Для меня вытащили последний экземпляр с выставочного стенда и отдали со скидкой. Еле дотащил до квартиры длинные железяки и неудобный цельный лист гипсокартона. К деятельности приступил в девять. В десять уже матерился, но тихо, в одиннадцать матерился громко. К двенадцати остыл, снова пересмотрел ролик и повторно измерил каждую деталь.

Мне удалось закончить все шумные работы до шести вечера. К этому времени я уже сам себе казался гением архитектуры и упоённо расхаживал по дому, грязный, как чуня, но распираемый гордостью. Прямоугольная ниша зеленела в центре стены, ещё не шпатлёванная и чуть шероховатая, но камин вставал в неё как надо. За всё время работы я ни разу не отвлёкся мыслями ни на что другое, кроме своей непосредственной деятельности. Этого я и добивался. Никаких других причин у моих бурных занятий не было — я забывался и забывал, отвлекался и успокаивался. Переживания и нервы из-за криво порезанных или привинченных элементов были не в счёт.

Но когда я развёл шпатлёвку и принялся латать неровности конструкции, сосредоточенность покинула меня. Я делал движение шпателем, но вместо его звука слышал шелест притормаживающих колёс...

— Привет! — Кирилл вышел из машины и протянул мне руку.

Я пожал её.

— Привет!

Кирилл был высоким, почти под два метра, худощавым парнем с грустным бородатым лицом, которое, тем не менее, всегда добродушно улыбалось.

— Привет, Киря! — сказала Сара, стоявшая рядом со мной и уже переодетая в свою обычную одежду.

Сумка в её руках немного потяжелела и распухла из-за трофейного ярмарочного наряда, который Сара упаковала в неё полчаса назад. Кинув сумку в багажник, она пошла к заднему сидению авто. Оттуда ей махал ручонкой Митя. Я ему тоже помахал, но не уверен, что мальчик заметил меня и вспомнил.

— Как провели время? — осведомился Кирилл.

— Шикарно, — ответил я, широко улыбаясь.

— Было весело! — отозвался Лео.

Я представил его Кириллу. Они заговорили о погоде. Я тоже что-то говорил. И улыбался. И смеялся. Кирилл хлопал меня по плечу, я делал ответные жесты.

— Жаль, что не смогли потусить все вместе, — сказал он. — Надо обязательно как-нибудь пересечься. Лео, ты тоже приходи!

— Всенепременно! — кивал Лео.

— Ну, спасибо, что позаботились о моей жене! Вы крутые, ребята!

— Проще простого, — отмахнулся я, обливаясь по́том под палящим солнцем, хотя внутренне меня продирал холод, настоящий полярный холод.

— Давай на выходных, пока ещё лето и погода хорошая, — предложил Кирилл. — Сгоняем на пикник, выпьем.

Он смотрел мне в глаза. Я смотрел в глаза ему. Мы улыбались друг другу.

Я не видел Сару, но точно знал, что она не глядит в нашу сторону, она болтает с Митей. Наверняка спрашивает, как там Море — их кот. Я тоже думал о Бон-Боне, но не сильно переживал за него. Сутки уж он точно как-то перекантовался в одиночестве.

— Ну, счастливо!

— До скорого, ребят! Не прощаемся!

— Не прощаемся!

— Спасибо ещё раз!

— Да не за что! Хорошей дороги!

— Вам тоже отлично доехать!

— На связи тогда!

— На связи!

Я не выдержал и посмотрел в сторону автомобиля.

«Сара, повернись…»

Кирилл сел за руль, пристегнулся.

«Сара, посмотри на меня…»

Загудел мотор. Из выхлопной трубы повалил дым.

«Сара, пожалуйста…»

Автомобиль дёрнулся и поехал. Он отдалялся медленно, издевательски медленно, осторожничая на неровностях дороги. Кузов слегка подрагивал и качался. Следом поднималась пыль.

«Сара…»

Кирилл посигналил клаксоном напоследок. Я поднял руку. Лео тоже помахал.

«Сара…»

— Ну, что, идём? — обратился ко мне Лео, намекая, что нам тоже пора собираться в обратный путь.

— Да, идём.

Мы отыскали мою машину на стоянке. Я завёл её, открыл все окна. Жарища внутри салона стояла невообразимая. Кресла нагрелись до такой степени, что на них было опасно садиться без огнеупорных штанов. Мы с Лео курили, глядели на то, как сворачивается палаточный лагерь, как торговцы убирают свои столы, стойки, ширмы. Большинство уже выглядели вполне вменяемо — о Средневековье уже мало что напоминало.

К нам подошли две девушки, попросили закурить, я угостил их сигаретами. Лео свои все скурил, у него только трубка осталась, но возиться с ней ему было лень, поэтому он без зазрения совести наслаждался моим куревом. Солнце поднялось к зениту. Тени стали короткими. Машина, которую я припарковал вчера в тени, теперь оказалась полностью под обжигающими лучами. Ждать, когда она охладиться, стоя в жаровне, было совершенно бессмысленно.

— Всё, поехали, — сказал я.

Лео уселся в кресло рядом с моим, попробовал поймать какую-нибудь станцию на приёмнике и занимался этим всё время, пока я рулил к шоссе. День обещал быть ещё жарче, чем вчерашний, но меня бил озноб.

— Думаю, в следующие выходные сгонять в одно место. Присмотрел себе участок, — сказал Лео.

— С домом?

— Нет, голый. Отстроюсь потом, постепенно.

— Ну, смотри. Стройка — такое дело, которое нельзя закончить, можно только остановить.

— Да я знаю, — сказал Лео. — Поедешь со мной?

— Тебе опять нужно такси?

— Не гунди. Поедешь или нет?

— Посмотрим.

— А что, какие-то планы?

— А что, у меня планов не может быть?

— Ты чё такой злой?

— Я не злой.

— Злой!

— Лео, отвали!

— Говорю же, злой!

— Ты щас договоришься!

— Охуеть, напугал! Лучше в магаз давай заедем.

— Давай заедем, — согласился я.

В магазине, не сговариваясь, мы набрали пива и поехали дальше. Потом просидели у меня до ночи. Лео ушёл, а я заснул и проснулся через несколько часов ещё немного хмельной и жаждущий чем-нибудь немедленно занять руки и мозги.

Результатом моих усилий стала белая каминная ниша. Камин я в неё воткнул уже на следующий день, когда шпатлёвка и краска высохли. До вечера прибирал срач, оставленный после строительства. Затем ел, читал, писал, засыпал с книгой, курил, гладил Бон-Бона. Тот ходил какой-то вялый, наверное, из-за жары. Я включил ему кондиционер и ушёл готовить в кухню суп. Пока помешивал варево, стал как будто оседать, слепнуть, голова закружилась, затошнило. Я сел на пол, уронил подбородок на грудь, закрыл глаза.

Внутренним зрением я увидел белую машину, уезжавшую вдаль по просёлочной дороге. Воздух вокруг стоял тугой, хоть режь. Клубилась пыль, пахло выхлопными газами и травой, за ночь измятой спящими телами. Я вымазал колени и локти, поцарапал их о мелкие веточки и комья земли. Раны немного саднили, но чувствовал я лишь то, как особенно дерзко припекает солнце незагорелую полоску кожи на запястье, где ещё утром была повязана атласная лента.

Я посмотрел на свою руку сейчас. След почти исчез, сравнялся тоном.

«Слава богам», — подумал я.

Гудели виски́. Я сжал их пальцами, отчего боль лишь удвоилась, но одновременно будто бы принесла облегчение. Тошнота застряла на полпути к горлу, затаилась. Я сглотнул через силу и осознал, что на месте своих пальцев помню совсем другие руки, оплетавшие меня прежде. Они забылись, увяли в молочной тишине памяти, но вынырнули оттуда в эту минуту слабости давним воспоминанием...

Дэни держала мою голову в ладонях. Я лежал между её ног, спиной на постели. Она сидела в изголовье кровати, нагая, безмолвная. Я не сказал ей, что у меня разболелась голова, но Дэни словно почувствовала эту тёмную вибрацию и прикоснулась к ней, стала врачевать. Я ни о чём не просил её. А она ничего не предлагала, но вдруг дотронулась пальцами к звенящим точкам, придавила их, успокаивая, и начала медленно массировать круговыми движениями, одновременно, без напряжения, без требовательности.

— Дэни… — простонал я.

— Тс-с-с…

Она осторожно пробралась вдоль височной кости над ушами к основанию черепа, в область первого и второго позвонков, отыскала небольшое углубление и расположила пальцы там. Они заскользили бережно, плавно, почти не сходя с одного места, но непрестанно двигаясь.

И меня не стало.

Каждое прикосновение раскрывалось звёздами в каждой клетке моего тела, которое тоже в некотором смысле прекратило существовать, потому что впервые полностью слилось с разумом, с тем, что зовут душой, слилось с мякотью одеяла, с кроватью, с комнатой, где мы находились, с домом, в котором жили, с городом, куда Дэни не хотела переезжать, но переехала, со всей страной и всеми прочими странами — со всей планетой. Вобрало в себя Солнечную систему, целую галактику, миллионы других галактик и систем. Ушло в бесконечность, открылось ей, поглотило её, стало ею.

Меня не стало, но я стал бесконечностью под умелым танцем рук, не делавших ничего особенного и делавших для меня всё. Это было откровение, истина без слов и постулатов, простейший ответ на все вопросы. Счастье смотрело в меня моими же глазами и чувствовало всеми моими органами. Не полёт и не прострация, а безбрежная невесомость, охватившая меня, не ведомая мне прежде, раскрылась также ясно и отчётливо, как любой осязаемый предмет или движение. Только ни предметов, ни движений не было, кроме движений Дэни, которая сумела дотянуться туда, где кончался я и начинался весь мир.

— Дэни, я видел Вселенную…

— Что ты видел?

— Вселенную.

— Как?

— Не знаю, но я видел.

— И что теперь?

— Теперь я всё знаю и понимаю обо всём.

— И обо мне?

— Конечно.

— И что ты можешь обо мне сказать?

— Ты — богиня.

Дэни засмеялась.

— Я так и знала! — весело заявила она. — Хорошо, что ты теперь всё понимаешь.

— Да, — без тени шутки отозвался я, всё ещё приходя в себя после пережитого опыта. — Знаешь, это лучшее, чем мы с тобой занимались.

— А вот сейчас было обидно, — надулась Дэни.

— Нет, ничего обидного. Это правда. Такое чувство, что тебе удалось прикоснуться к тому месту, где находится душа.

— Я всегда полагала, что душа у тебя в другом месте!

И мы засмеялись вдвоём.

Наш прошлый смех звенел у меня в ушах в унисон с чудовищной болью, которую я испытывал, и которой могло бы не быть, если бы Дэни была рядом.

Я любил её. Я боготворил её. Только она знала, где находится моя душа, но без её помощи, её умений я был бессилен унять своё страдание. А сейчас Дэни была далеко, ещё дальше, чем Сара. Невзирая на то, насколько крепко мы с Дэни проросли друг в друга, научились понимать, прощать, отдавать и принимать, теперь между нами выросла дистанция, непреодолимая ни с помощью звонков, ни с помощью сообщений. Потому не было ни того, ни другого.

Возможно, именно так и следует расставаться людям, прежде не мыслившим себя по отдельности — молча, безжалостно, грубо, не дожидаясь остановки поезда, просто соскочить на скорости в безызвестную глушь, вывихнуть ногу, удариться головой. А потом ползти — то ли освобождёнными, то ли беглыми, то ли просто неприкаянными — и не удивляться, отчего так порой худо, что с радостью проломил бы себе черепную коробку, лишь бы прекратить эту боль.

Зажмурившись с силой, я потёр лицо. Оно было слегка влажным вокруг глаз.

Я встал с пола и продолжил готовить суп.