25. Ксения

Пока движемся в сторону закованных в хром и стекло лифтов, Рома молчит, а я прижимаю к груди толстый блокнот, пытаясь думать о работе, а не о всяких глупостях.

Ну, звонила эта Маргарита, ну, хотела увидеться срочно с Ромой… мне-то какое дело? Обычный производственный момент. Мало ли, кто это. Голос ещё у неё, правда, такой… писклявый, неприятный очень. И держалась со мной, словно я, как минимум, обязана ей принести себя в жертву. Как с прислугой она со мной разговаривала, человеком низшего уровня. Ррр, бесят такие! Знать меня не знает, не видела ни разу, а уже такой гонор. И, самое главное, она почему-то решила, что если имеет какое-то отношение к моему начальнику, а я работаю у него совсем недавно, то об меня можно ноги вытирать. Минуточку, у нас давно уже не рабовладельческий строй, и меня никто к Литвинову кабальными договором не пристёгивал, чтобы терпеть такое.

Я злюсь, разжигаю в себе досаду, и если сейчас же не успокоюсь, наделаю каких-нибудь глупостей. Или наговорю.

— Рома, куда мы? — лепечу, когда он порывисто тянет за собой в пустую кабинку лифта.

— Обедать, — повторяет, точно попугай, и нажимает большую круглую кнопку с цифрой один на подсвеченной ярко-голубым неоном панели.

Вокруг, конечно, всё слишком шикарно: строгий хром, матовое стекло, брызги хрусталя и дорогое дерево. Десятиэтажное здание, подобно гигантскому улью, переполнено людьми. Каждый в своей ячейке, каждый занят важным делом, и надо всем этим — орлом парит Боголюбов. Меня очень удивило, что они с Литвиновым — друзья детства, и Рома имеет солидную долю в бизнесе Ивана. Не 50 на 50, но что-то около. Однако, когда увидела Боголюбова не на страницах глянцевых бизнес-журналов, а вживую, он показался приятным очень, весёлым. Всё-таки люди не такие, какими кажутся — всегда найдут чем удивить.

— О чём задумалась? — спрашивает Рома, когда мы выходим на улицу, и я вдыхаю запах моря полной грудью.

— Об Иване. Интересный он человек… такую империю построил. Издательское дело тяжёлое, он молодец.

— А я молодец? — усмехается и подходит настолько близко, что мне приходится задрать голову, чтобы увидеть его лицо.

— Даже слов не хватит, чтобы описать насколько, — улыбаюсь, радуясь, что дурацкие мысли об этой Маргарите отступили.

— Поехали.

Роман быстро целует меня в макушку, забирает из рук блокнот и ведёт на стоянку, где мы утром припарковали взятый напрокат автомобиль. Бежевый внедорожник под стать Литвинову — такой же светлый и внушительный.

— Запрыгивай, моя горячая снежная девочка, — предлагает, распахивая для меня дверцу.

Из горла вырывается глупый смешок, и я не успеваю его поймать. Ну и ладно, имею я право вволю похихикать или нет? Чего это, другим можно, а мне нельзя?

— Тут ресторан рыбный есть неподалеку, туда и поедем.

Я согласна на всё, потому что в животе уже урчит. Ещё чуть-чуть и кто-нибудь услышит. То ли свежий воздух тому виной, то ли внезапная вспышка нервозности после звонка этой Маргариты, но я жутко проголодалась.

Ресторан расположен на самом берегу моря и кажется, что оно плещется у самых ног, хотя это и обманчивое впечатление. Свежий ветер касается кожи, и я жмурюсь, подставляя лицо солнцу.

— В каждую свою поездку стараюсь сюда зайти пообедать, — доверительным тоном сообщает Рома, когда мы рассаживаемся на грубо сколоченные деревянные лавки, а на дощатых стенках висят обрывки рыбацких сеток, якоря́ разных размеров, фонари и прочие неизменные атрибуты рыбацкой жизни.

— Аутентично, — замечаю и открываю меню, чтобы хоть так отвлечься.

Я не знаю, просто так мы сюда заехали, или Рома хочет что-то обсудить, но сама разговор о волнующей меня Маргарите не завожу.

— Ты мучаешься, я вижу, — в голосе усмешка, а я фыркаю, пытаясь показать, что он очень даже ошибается.

— С чего бы это вдруг? — передёргиваю плечами, изображая мисс Безразличие. — Мы пришли обедать, я выбираю блюдо. Всё тихо и спокойно. Вот ещё, придумаете тоже, Роман Александрович.

— Ксения Игоревна, кого вы хотите обмануть?

— Знаете что, Роман Александрович, — начинаю, но Рома накрывает мою руку своей, а я забываю все буквы алфавита.

— Ты меня ревнуешь, — заявляет уверенно, а я с громким хлопком закрываю меню.

— Нет!

— Ревнуешь-ревнуешь, — расплывается в улыбке и, не дав вырвать руку, подносит её к своим губам. — Кстати, здесь камбала вкусная. Рекомендую.

— Нет!

— Так ты же её даже не пробовала, — смеётся, но руку мою не отпускает, и его тёплое дыхание щекочет мою кожу. — А уже сопротивляешься.

— Вот же… я не о камбале, а о ревности!

— То есть не ревнуешь? — хитро щурится, а мне хочется его стукнуть увесистой папкой меню по светловолосой голове. Надо же было придумать, что бы я его и ревновала. Вот ещё. — А чего завелась тогда так?

Я замолкаю, потому что наш спор начинает загонять меня в угол. Если сейчас признаюсь, что на самом деле ревную его к какой-то незнакомой мне Маргарите, пусть и очень противной, то придётся признаваться, что я втрескалась в него по самые уши. Ещё возомнит о себе, не пойми что. Наиграется и бросит, знаю я таких охотников. Они остывают ровно в тот момент, когда понимают: жертва прочно увязла в силках.

Боюсь ли я, что Рома меня бросит? Честно признаться, очень. Только показывать этого ему не собираюсь. Во всяком случае, до того, как мы немного определимся со статусом наших отношений.

— Ладно, это всё лирика, — мрачнеет, когда мы в полной тишине заканчиваем поедание камбалы, которая на самом деле оказывается чудо, какой вкусной. Никогда, кажется, ничего лучше не ела. — Маргарита — моя мать.

Хорошо, что я проглотила последний кусочек, потому что точно бы подавилась. Его мать? Та противная и настойчивая женщина, которая визжала в трубку и требовала, чтобы я немедленно позвала к телефону своего начальника, а не то она быстро на меня управу найдёт — его мать? Да, я не стала посвящать Литвинова в детали нашей беседы с ней, а теперь так тем более не стану.

— Э-э-э… — протягиваю, со стороны, наверное, напоминая умственно отсталую. Потому  что действительно не знаю, как на эту информацию реагировать.

— Вот тебе и «э», — произносит и делает большой глоток воды, явно пытаясь протянуть паузу.

А я уже, кажется, снова могу связно разговаривать.

— Иван Сергеевич говорил, что ты внёс её в чёрный список… правильно, она же не могла до тебя дозвониться, меня нашла. Ей в «Полиграфсервисе», насколько я поняла, мой номер телефона дали, для срочной связи.

— Убить их мало, — мрачно заявляет, и я радуюсь, что никого из сотрудников нет сейчас рядом. Проверять, готов ли, в самом деле, Литвинов убивать из-за этого, мне не хочется. — У нас с ней, как ты, наверное, догадалась не очень хорошие отношения. Откровенно говоря, дерьмо у нас отношения.

— Почему? Расскажешь?

Я действительно готова слушать, и мой порыв очень искренний. Мне хочется получше узнать этого мужчину, хочется понять, что таится внутри его души, что давит и не даёт легко дышать. У каждого из нас на сердце лежит камень. Маленький или большой, он причиняет боль, делает нас слабыми и постепенно, день за днём, по капле отравляет кровь.

— Тебе это действительно интересно? — вскидывает глаза, а на лице прямо-таки изумление написано.

Не знаю, чему он так удивляется, но я киваю.

— В этом есть что-то странное?

— Возможно… ладно, но только не обижайся: я не очень умею откровенничать и вываливать под ноги кому-то своё нутро. Но в общих чертах обрисую.

Хоть что-то, и я подбираюсь вся, показывая, что готова выслушать всё, чем он согласен поделиться. Рома же бросает взгляд на наручные часы и хмурится.

— Ладно, если не успею, по дороге расскажу. Не хочу в типографию опоздать. Не зря же мы сюда ехали.

Он улыбается, но улыбка выходит слегка горькой, а я понимаю, насколько трудно ему сейчас. Неужели в его жизни не было никогда человека, с которым он готов был делиться тем, что его мучает? Неужели никто не был готов принять его таким, какой он есть — со всем грузом прошлого и недостатками? И самое важное во всём этом: готова ли я?

— Маргарита — из тех женщин, которые больше всех других любят себя. Ну вот так она устроена, иначе не умеет. — Рома смотрит в окно, за которым плещется море, а я задерживаю дыхание, чтобы не пропустить ни звука. Ну и ладно, если задохнусь. — Я не называю её матерью, отвык. Иногда, только в мыслях — тогда почти всегда, а стоит рот открыть, и кроме как «Марго» ничего и не вылетает. Проклятие такое у меня, наверное. Заколдован материнской нелюбовью, что даже язык не ворочается.

Горечь его слов неизбывна, и я сглатываю вязкую слюну, а она отдаёт полынью на языке.

— А почему… почему так? — выдавливаю из себя, пытаясь осмыслить сказанное им.

— Почему она меня не любила никогда? — усмехается то ли моим словам, то ли своим мыслям. — Хрен её знает. Наверное, я не оправдал её надежды, или родился какой-то не такой, или она действительно неспособна никого любить — не понять уже.

— Знаешь, она так хотела с тобой связаться… мне показалось, что ты ей зачем-то очень нужен.

— В последнее время у этой женщины обострение, — переводит на меня взгляд полный ледяного презрения и затаённой тоски. — Только ничерта я во внезапно проснувшиеся чувства не верю. Люди не меняются — это я за тридцать пять лет жизни хорошо понял. И вообще, её пятый муж меня на три года моложе, его пусть воспитывает.

— Может быть, всё-таки нужно попробовать? — робко замечаю, но прикусываю язык, потому что Рома окидывают меня настолько тяжёлым взглядом, что лучше бы ударил.

— Я никогда не даю вторых шансов, — тихо говорит, подавшись вперёд, и я ни капельки не сомневаюсь в его искренности. — А эту вздорную бабу я вообще видеть не хочу. Теперь поехали, дел — целая куча. Закрыли тему.

Он поднимается на ноги, кладёт деньги на стол и протягивает руку ко мне, но мой мобильный принимается трезвонить и вибрировать одновременно. Бросаю взгляд на экран и понимаю, что поговорка: «Помяни чёрта, вот он и появится» очень точно подходит к этой ситуации.

— Рома, — тихо говорю, протягивая ему свой мобильный, — это снова она.

Рома хмурится и чуть не вырывает у меня из руки телефон. Да уж, таким злым я его точно никогда не видела и не сказать, что дико мечтала увидеть. Потому что он бледный, глаза яростно сверкают, а его самые красивые во всей Вселенной губы сжаты в тонкую линию так крепко, что побелели. Он стремительно идёт к выходу, глядя в экран всё ещё трезвонящего на все лады телефона, а я бегу за Ромой, пытаясь поспеть за его широким шагом. Литвинов сейчас в таком странном состоянии, что я боюсь оставлять его одного.

Нет уж, моя ситуация с родителями — цветочки, по сравнению с тем, чему свидетелем становлюсь.

— Что тебе от меня надо? — рычит в трубку, а я замираю в паре шагов от него, чтобы не нарушать личного пространства. — Зачем я тебе нужен? Марго, нет, мы уже это обсуждали. Нет, я сказал. Всё, вернусь в город, сам тебя найду.

В ответ несётся что-то, но слов с такого расстояния не разобрать, но, судя по всему, она кричит. Понять бы ещё, зачем так своему ребёнку нервы портить, что он даже матерью её назвать не может. Это ж как достать нужно было.

— Забудь этот номер, поняла? Займись своей жизнью, а в мою не смей влезать.

И, не попрощавшись, прерывает звонок. Тяжело дышит, глядя куда-то за горизонт, а грудь вздымается и опадает, словно Рома марафон пробежал. На лице ни тени улыбки, лишь мрачная решимость.

— Занеси её номер в чёрный список, — хрипло советует, а я киваю. — Потому что не отцепится. И больше не слова о ней, хорошо?

Я киваю, потому что спорить с ним сейчас — меньшее, чего бы мне хотелось. Да и не имею я привычки в чужие семейные дела влезать.