26. Ксения

— Всё-таки хорошо, что подвернулась эта типография, — замечает Иван, расслабленным жестом поправляя волосы, которые после пары порций коньяка уже не столь идеально уложены. — Хоть повидались вот так, вживую. Всё-таки все эти детища прогресса — неравная замена.

Он вообще очень расслаблен сейчас. Сидит в огромном кожаном кресле возле камина, вытянув перед собой длиннющие ноги, и цедит дорогущий коньяк из красивого «пузатого» бокала. Пиджак сброшен ещё в пороге, на белоснежной рубашке расстёгнут ворот, открывая загорелые ключицы. Породистый мужик, как арабский скакун.

— Соскучился по мне, Ванюша? — смеётся Рома, а у меня сердце тает от его хрипловатого смеха. Или оно тает, потому что я выпила бокал шампанского? Не потому же, что влюблена, правильно?

Я сижу на диване, обитом чёрной шелковистой тканью, ноги заботливо укрыты клетчатым пледом, а Иван подливает мне ещё шампанского в опустевший бокал, а оно принимается задорно пузыриться. В его доме тепло и уютно, просторно и… пусто. Не знаю, живёт ли он с кем-то или коротает вечера одиноким волком, а спрашивать неприлично. Но этим вечером, рядом с Ромой, мне хочется, чтобы все-все вокруг были счастливы. Такое простое желание, и неосуществимое, но позволю себе эту глупость — пустую надежду на вселенскую радость.

— Конечно, соскучился, — кивает Иван, допивая третий бокал, и широко улыбается. — Скоро к вам приеду, горка важных дел скопилась, так что недолго тебе без меня томиться придётся.

Они общаются легко и свободно — именно так, как и должны разговаривать старинные друзья, и складывается впечатление, что меня ввели в какой-то очень узкий круг, куда хода посторонним нет. И пусть статус наших с Литвиновым отношений вовсе неясен, хочется верить, что всех подряд Рома с Иваном не знакомит.

От выпитого шампанского голова слегка кружится. Или она кружится потому, что Рома так близко? А он… обхватывает мои плечи рукой и прижимает к своему боку, и я ныряю ему под мышку, краснея то ли от алкоголя, то ли от жара его тела в опасной близости. Иван смотрит на меня в упор, но молчит, лишь лёгкая улыбка дрожит в краешках губ.

— Ах, любовь-любовь, — выдаёт он цитату из детского мультика, а я пожимаю плечами.

Ну, ладно, официально признаюсь: влюбилась. Даже почти не боюсь этого распирающего и такого огромного чувства.

Вечер плавно течёт, завтра утром у нас самолёт, а я так радуюсь, что удалось вырваться из душного города и офиса и побывать у весеннего моря. И пусть за горами работы почти не получилось его увидеть живьём — всё больше через оконные стёкла, но только от одной мысли, что оно плещется где-то рядом, становится очень светло и радостно.

Стараюсь не думать, что за всё это время мне ни разу не позвонил никто из домашних. Три дня, Господи, целых три дня, а мама даже не отправила смс, чтобы узнать, как у меня дела. Это вообще нормально? Так в хороших семьях, крепких семьях бывает? Я веду себя ребячливо — не звоню и никак не тревожу их, обижаюсь, дуюсь, но ведь это я уехала в командировку, не они. Ох, больно.

— Всё хорошо? — шепчет мне в волосы Рома, когда Иван поднимается со своего места, чтобы включить музыку. — Ты тихая очень.

— Всё да, всё хорошо, — спешу заверить, а голос слегка подрагивает. Чёртово шампанское, это всё оно виновато. Вот сейчас, если ещё немного выпью, могу начать плакать и жалеть себя. Потому и не люблю пить, что становлюсь очень странной.

Тем более, когда Рома вообще ни капли спиртного в рот не взял, как-то даже неловко хлестать шампанское бокалами. Хотя и выпила всего полтора, надо завязывать.

— Ничего, не обращай внимания.

— Снова пытаешься меня обмануть, — хмыкает, а я качаю головой, и волосы падают на лицо, даря иллюзию, что за ними можно спрятаться от всего на свете. — Вся напряглась, зажалась, пальцы вон аж побелели. Я всё вижу.

Видит он, пфф!

Я перевожу взгляд на свои руки, которыми обхватила бокал на тонкой ножке, а они и правда, слишком крепко вцепились в хрусталь, хотя я сама этого даже не чувствую. Чёрт, совсем же не хотела думать о домашних, убеждала себя все эти дни, что всё в порядке, но сердце так сильно ноет, что больно дышать.

Рома, словно лучше меня самой понимает мое состояние, резко поднимается на ноги и, нахмурившись, ведёт куда-то за собой. Ваня лишь пожимает плечами, настраивая стереосистему на нужную волну, наверняка уже привычный к выходкам своего лучшего друга. Я же, так и не выпустив проклятый бокал из рук, торопливо перебираю ногами. Стараюсь не отставать и не свалиться, настолько широкий у Ромы шаг. Он вообще очень стремительный, точно ветер над степью.

Миновав широкий коридор и просторную прихожую, Рома толкает входную дверь, и мы оказываемся во дворе, где между ветвями высокого кипариса запутался ветер. Хорошо, что в доме Боголюбова не принято разуваться, иначе босиком бы сейчас осталась.

Я не знаю, зачем мы здесь, но ночь такая тихая, а воздух такой чистый, что совсем немножечко, но успокаиваюсь. Нет уж, я не стану плакать, потому что в моей семье всем надоела. Я начну новую жизнь, в которой буду помнить в первую очередь о себе, а не о потребностях той, что почти меня ненавидит. Хватит. Завтра же займусь поисками квартиры, а домой больше ни ногой. Даже вещи забирать не стану, новые куплю.

— Присаживайся, — приказывает Рома, подталкивая меня к белоснежным уличным качелям, и я почти падаю на попу, удерживая бокал на весу. Мне вообще кажется, что он врос в мою руку. — Что случилось? О чём ты думаешь?

Господи, и откуда в нём столько энергии и настойчивости? Прёт буром, не отделаться. Но я не хочу ему жаловаться, не хочу прибавлять ещё и своих проблем — ему и так, есть о чём беспокоиться.

— Ничего, всё нормально, — решительно заявляю, насупившись.

Рома присаживается на корточки напротив, обхватывает мои колени руками и смотрит прямо в душу.

— Никогда мне не ври, договорились? Терпеть этого не могу.

— Я не вру. Всё хорошо, просто… взгрустнулось. Может же быть такое? Или я обязана всегда ходить весёлой и улыбаться? У меня не может быть поводов для печали?

Понимаю, что зря завожусь, но я так боюсь озвучивать свои мысли, потому что стоит начать говорить об этом, уверена — расплачусь, а мужчины не так чтобы любители женских слёз. Да и самой неприятно сидеть перед Литвиновым с распухшим красным носом и мотать слёзы на кулак.

— Ну, снежная королева, чего нос повесила? — проводит пальцами вверх по моей руке, и мурашки вприпрыжку скачут за его движением, разлетаясь огненными искрами вокруг.

— Ничего… просто… ай, глупости,  — отмахиваюсь, и остатки шампанского чудом не выливаются Роме на голову.

Вздрагиваю, когда он касается губами тыльной стороны моей ладони, чертит след горячим языком на внутренней стороне запястья, обжигая этой лаской. А я уже думать ни о чём другом не могу, кроме его манипуляций, от которых внизу живота тугой клубок сворачивается.

Пытаюсь теснее сжать бёдра, чтобы хоть немного унять жар, но Рома не даёт — наоборот шире разводит мои ноги в стороны.

— Так и будешь с бокалом обниматься или всё-таки оставишь его в покое?

Одним глотком допиваю до дна и, не зная, куда деть пустую тару, кладу бокал куда-то в мягкую траву. Просто отбрасываю, надеясь, что дорогущий хрусталь не рассыплется на мелкие осколки.

— Знаешь, я, когда злой или расстроенный, трахаюсь как-то особенно упоительно, — заявляет, и лукавая улыбка расцветает на его губах.

— Пошляк, — прыскаю от смеха, а сама теснее прижимаюсь к нему.

Качели двигаются подо мной, и я хвастаюсь руками за перекладины, чтобы не потерять хоть какой-то ориентир и точку опоры. Потому что Рома подаётся вперёд и жарко целует в губы. Всё-таки есть много плюсов в том, что он такой высокий.

На улице темно, во дворе тихо, а мы целуемся так самозабвенно, словно делаем это в последний раз в жизни. На второй план отходят все переживания, и значимым остаётся лишь этот момент и этот поцелуй. Вот бы он никогда не заканчивался.

Я обхватываю шею Литвинова, а он возвращает мои руки на место, заставляя крепко держаться.

— Ты так удобно оделась, — замечает, прикусывая мочку моего уха. Вот, нашёл же мою эрогенную зону и пользуется этим, негодяй, связно думать мешает.

— Для чего удобно? — задыхаюсь, понимая, что ещё немного и наброшусь на Рому прямо здесь и сейчас.

— Для кое-чего интересного, — хмыкает, в мгновение ока оказываясь у моих всё ещё разведённых в стороны ног. — Тебе понравится, уверен.

Моя почти строгая юбка уже порядком задралась до самой талии, а участок голой кожи над чулками покрыт мурашками. Да, я снова надела чулки, просто потому, что очень хотела чувствовать себя сексуальной. Не для кого-то, для себя самой. После некоторых событий я многое в жизни хочу делать в первую очередь для себя самой.

— Ты пахнешь, как чёртова амброзия. Я не знаю, как она пахнет, но уверен, что так. — Его слова и дыхание на моей голой коже, а я на мгновение пугаюсь, что нас может кто-то увидеть.

Пытаюсь рвануть из его крепкой хватки, оправить одежду, оттолкнуть, но Рома смотрит на меня снизу вверх так, что я бросаю всякие попытки сопротивляться. Доверяюсь его рукам и губам, не думая о последствиях и приличии. Сегодня я снова сойду с ума, а остальное подождёт. А Литвинов крепче сжимает мои бёдра, наверняка, оставляя на них свои метки, которые всеми оттенками синего расцветут на коже завтра.

— Не дёргайся, я хочу тебя вот так. Поняла?

— Ты жестокий, нас могут увидеть, я буду кричать, я ж не сдержусь, и нас услышат, — говорю, задыхаясь, но Рома цокает языком, мол, плевать. — Твой друг увидит, я потом со стыда сгорю. Как ему в глаза после этого смотреть?

— Ванька? Он и не такое видел, поверь. Всё! Расслабься.

Его тон непреклонен, его желание обладать мной здесь и сейчас — огромное и непоколебимое, и я прекращаю сопротивление, обмякая. В конце концов, экстремальный секс — это интересно. Ох, чёрт…

Его губы без объявления войны накрывают мою промежность, а проворный язык оглаживает ткань. Я закрываю лицо ладонями, чтобы не привлечь своими хриплыми вздохами ненужное внимание. Ой, мамочки, я сейчас точно с ума сойду…

— Говори со мной, — просит, а я понимаю, что сейчас не способна связать ни единой мысли.

Вместо них в голове кисель, но я пытаюсь. Я честно пытаюсь, правда-правда.

— Смотри на меня и говори. Не закрывайся.

Рома пальцем оттягивает влажное от моих соков и его поцелуев бельё в сторону, открывая доступ к самому сокровенному, а я вздрагиваю. Да какой там? Меня уже трясёт вовсю, но я так хочу быть ближе.

Я делаю, как просит Рома: опускаю взгляд и встречаюсь с самыми тёмными и порочными глазами на свете. Смотреть на него в такой позиции — неловко и стыдно, но волнительно и… офигенно. Будто мне в руки дали власть над этим красивым мужчиной, и остаётся лишь пользоваться её плодами.

— Да, Рома, да, ох…

Это всё, на что я способна, а когда тёплый язык кружит вокруг клитора, иногда ударяя по нему и рождая волну удовольствия, не могу и этого. Я совсем ничего не могу, кроме как, бесстыдно выгибаясь, тянуться навстречу жадному рту.

И я держусь, держусь из последних сил на грани обморока, но когда бесстыжий палец совершенно несносного Литвинова медленно погружается в меня, нащупывая ту самую точку, я взрываюсь. Как оказалось, стать зависимой от секса и мужчины — не так уж и сложно.

Всхлипывая жалобно, срываю дыхание и выкрикиваю в ночную тьму какие-то глупости, а Рома продолжает терзать меня, словно одного моего оргазма ему бесконечно мало. И я, не успев прийти в себя, почти на грани физической боли, снова кончаю — на этот раз ещё более бурно и многословно, чем в первый. И всё это время мы смотрим друг другу в глаза…

— Блять, я знал, что ты горячая — с самого первого взгляда знал об этом, но что настолько…

Я вовсе не заметила, как он отпустил меня, и только шершавая ладонь всё ещё накрывает моё лоно, впитывая в себя отголоски пульсации.

— Как ты относишься к сексу в машине? — вдруг спрашивает, а я смеюсь, утыкаясь лицом в его грудь. — Ответ ясен: положительно.

Но я не успеваю ничего ответить, потому что слышу голос Ивана. Он зовёт Рому, и это меня пугает до чёртиков. Вскрикиваю, пытаюсь то ли спрыгнуть с качелей, то ли взлететь на крону дерева — лишь бы Боголюбов не догадался, что произошло сейчас в его саду. Буквально за долю секунды оправляю юбку, а Рома хохочет, наслаждаясь моей паникой.

— Да он не видел ничего, здесь глухое место, — пытается меня успокоить, да только мой разум вопит на все лады о позоре, который, как мне кажется, неминуемо последует. — Ксюша, всё, сядь, не мельтеши.

Стыдоба какая!

— Ванечка, что ты орёшь? Вечно не сидится на месте.

Рома целует меня, и током пронзает, когда ощущаю свой вкус на его губах. Порочно и… сладко.

— Ты бесподобна, — шепчет мне в шею, а я слышу звук приближающихся шагов Ивана.

— Я, конечно, не хотел вас отвлекать, покричал даже для приличия, — усмехается, но в глазах ни тени осуждения. — Мне срочно на объект нужно ехать. Простите, ребята.

Он уже снова в пиджаке, застёгнут на все пуговицы и собран, как пантера перед прыжком. Удивительная трансформация.

— Мы всё равно уже ехать собирались, — говорит Рома, а я поспешно направляюсь к дому, чтобы забрать свои вещи.

Сумка лежит на округлом пуфе в гостиной, а телефон на журнальном столике. Бросаю на него взгляд и замечаю мигающую лампочку в верхнем уголке — кто-то звонил. И мне не хочется проверять, я тороплюсь, но рука так и тянется к кнопке включения. Но не успеваю нажать, потому что мобильный оживает новым звонком. И имя абоненту — Света.