29. Ксения

— Разве мы так тебя воспитывали, а? Как ты вообще могла, дочь?

Смотрю на маму и совершенно не понимаю, что именно она имеет в виду. Что я такого умудрилась сделать за три дня, чтобы настолько сильно разочаровать родительницу? Меня даже в городе не было!

— Мама, я… — пытаюсь что-то сказать, но мысли упорно отказываются принимать форму связанных между собой слов. Открываю и закрываю рот, а в голове шум, какой бывает, если сломался телевизор.

Перед мысленным взором ярко-алая бегущая строка: «Беги, Ксюша, беги, пока не стало слишком поздно», но я встряхиваю распущенными волосами, отгоняя мираж.

— Это он? — мама указывает рукой на стоящего рядом со мной Романа, а я не понимаю, что она вообще хочет от меня. И от Литвинова. Особенно от него.

Вернее, кажется, начинаю понимать, но только это точно уже ни в какие ворота не влезает.

— Я совершенно определённо он, на женщину, вроде бы, не похож, — пытается разрядить атмосферу Рома, но мама смотрит на него так, словно он, как минимум, снял трусы и встал на голову.

Он-то в чём умудрился провиниться перед ней?

— Если у вас есть ко мне какие-то вопросы, — тихо говорит Рома, а мама удивлённо моргает, — то, пожалуйста, спрашивайте прямо, без намёков. Я не люблю все эти полутона и оттенки смыслов.

Рома отбрасывает дурашливую маску и делает шаг вперёд, нависая над моей невысокой мамой прибрежной скалой. От него абсолютно точно невозможно избавиться — просто мама этого ещё не знает. Если этот мужчина что-то решил, он доведёт до конца. Сам в сторону не сворачивает и другим не позволяет.

Да, мамочка, это не наш безвольный и бесхребетный папа, проводящий всю жизнь, прячась от проблем за газетой.

Мама молчит, крепче вцепившись в несчастный рулон нежно-голубых обоев, и от молчаливого диалога, свидетелем которого становлюсь, мороз по коже. Сейчас, глядя на эту парочку, я готова поверить, что люди способны обмениваться мыслями.

А мне уже ничего не хочется. Честное слово, лучше бы я вовсе сюда не возвращалась — одни проблемы и нервы. Хотя ведь ещё совсем недавно у нас всё было хорошо… или мне просто так казалось, и жизнь уже давно рассыпалась на части, оставив лишь видимость любви? Не знаю, не хочу об этом сейчас думать. У меня впереди много времени на подумать и осознать. Сейчас не хочу забивать этим голову.

— Где твоя спальня? — вдруг спрашивает Рома, а я машинально указываю рукой на дверь справа. — Отлично. Надеюсь, за десять минут управимся. Что забудешь, потом купим.

И уверенно идёт к двери, а мне ничего не остаётся, как пойти за ним. Но я не могу просто сделать вид, что ничего не происходит. Как бы ни пыталась, не получается.

— Мама, ты о чём говорила? Что я сделала? Ты можешь объяснить? И где Света?

Это не праздное любопытство, потому что уверена: без сестры не обошлось. И я засыпаю маму вопросами в глупой надежде хоть сейчас во всём разобраться.

— Ксения, послушай, — вздыхает мама и бросает рулон обоев на пол. Протягивает руку, заправляет прядь волос мне за ухо, а в глазах мелькает тепло. Тепло, которого мне так сильно не хватает. — Нельзя строить счастье на несчастье другого. Твоя сестра всё рассказала мне, я знаю, что между вами произошло, но, Ксюша… так же нельзя.

— Мама, что именно она тебе рассказала? Я не понимаю, какое несчастье?

Мама хмурит брови и делает один крошечный шаг назад, этим на первый взгляд ничего не значащим действием выстраивая стену между нами.

— Дочь, неужели нельзя не врать матери? Разве можно обманывать? Мы же так никогда не поступали, я всегда учила вас честности.

Мамочки, что за бред?!

— Господи ты боже мой! — не выдерживаю, потому что градус глупости мне не пережить. Будто в цирк попала. — Я не знаю, что тебе наплела Света, но почему ты сделала выводы, не выслушав меня? Что за ересь верить одному и не слышать другого? Мы в Средневековье каком-то? Костёр уже разожгли?

Я нервничаю, завожусь, выплёвывая отравленные слова, но не могу уже иначе — не получается сдерживать себя, когда кругом такой хаос и мракобесие.

— Я вижу, в каком состоянии Светлана, и вижу, что ты счастлива, — вздыхает мама, а в голосе осуждение и горечь. — У тебя горят глаза рядом с ним, ты влюблена. Но сестра ведь страдает, разве ты не понимаешь? Она любит этого человека, давно любит. А ты знала об этом, но не остановилась. Разве так можно? Разве так поступают с родными людьми?

Вот как объяснить, что всё совсем не так? Где найти слова, чтобы мама и меня поняла? И, собственно говоря, нужно ли пытаться достучаться до человека, уверенного в своей правоте? Получится ли оправдаться? Вряд ли.

— Мама, оставь патетику и натужную драму, — прошу, слыша, как Рома зовёт меня. — Откуда в тебе столько пафоса? Я задам сейчас один вопрос и всё, больше к этому не вернусь. Ответь мне: ты веришь, что я могла специально и хладнокровно отбить любимого мужчину у своей сестры? Ты действительно в это веришь?

Я всё ещё пытаюсь найти причины остаться. Пусть не в этом доме, а в жизни самых близких людей, но, похоже, их давно уже не осталось. И, наверное, одной мне это ещё непонятно. Но я быстро учусь.

Мама вздыхает и пытается что-то сказать, но я и так всё вижу. Верит. И от этого больно.

— Знаешь, я переезжаю. Навсегда. Телефон я свой разбила, новый номер заведу. Потому очень прошу: не надо меня искать. Даже если захочется, не надо.

Мама дёргается так, будто бы я её ударила. Но мне не хочется разбираться в её эмоциях, потому что боюсь передумать. Я рву всё на части, не задумываясь. Мне нельзя, иначе захлебнусь в пустых сожалениях.

Рывком распахиваю дверь в свою комнату, но ничего вокруг не вижу — только Рому. Он сидит на стуле, уперевшись лбом в кулак, точно Роденовский мыслитель, и я улыбаюсь. Мне ничего не нужно забирать из этого дома — в нём нет ничего, что было бы дороже будущего.

— Пойдём, — говорю, а Рома поднимается на ноги. — Ты обещал показать квартиру Вани. Я готова, поехали скорее.

Я замолкаю. Слова — пустое, когда всё рушится и трещит по швам. Ими точно ничему не поможешь. Но Рома понимает меня и так, и уже через пару мгновений оказывается рядом. Нам нечего здесь больше делать, и если я когда-то и вернусь сюда, точно не скоро.

— Уверена, что ничего не хочешь забрать? — интересуется и прижимает меня к себе так крепко, что почти задыхаюсь.

— Только тебя.