30. Ксения

Когда через пару минут выходим из моей комнаты с пустыми руками, я всё время думаю, что вот сейчас кто-то остановит меня. Просто потому, что мы все погорячились, и не сто́ит какой-то мужчина, даже очень красивый и успешный того, чтобы ради него всё ломать. Это я так думаю, что не сто́ит, и я бы попыталась всё изменить и как-то примирить ситуацию, да вот только, похоже, никому, кроме меня, это не нужно.

В коридоре пусто и тихо, и только из кухни доносится звук льющейся воды и звон посуды, а ещё голос. Знакомый и кажущийся сейчас очень противным. Впервые в жизни таким кажущийся.

Света.

Интересно, где она была, когда мы спорили с мамой? Почему она вообще решила, что ради мужика, который ею даже не интересуется, можно вывернуть всю нашу жизнь наизнанку? Неужели я была настолько плохой дочерью и сестрой, что меня настолько легко принесли в жертву Светочкиной придури и даже не захотели выслушать?

— Твоя сестрица, кажется, проснулась, — задумчиво замечает Рома, когда я берусь за ручку входной двери, чтобы наконец-то уйти отсюда. Может быть, если уйду скорее, окажусь на улице, перестану задыхаться и хватать ртом воздух, как выброшенная на берег рыба?

Но вообще-то горжусь собой, потому что не плачу. Всё-таки я молодец, только посмотрите на меня, какая я умница.

— Проснулась и проснулась, её проблемы, — бурчу себе под нос, как маленький обиженный на злую маму ребёнок.

— Я сейчас, — заявляет Рома и решительно движется на звук.

Может быть, пусть сами разбираются? Но что-то толкает за ним, потому что мне нужно видеть и понимать, о чём они будут разговаривать. В глубине души я отчаянно боюсь, что Света и Роме обо мне что-то странное наговорит — с этим, мне, наверное, уже не справиться. Слишком уж будет.

В кухне сестра варит кофе, что-то напевая себе под нос, повернувшись к двери спиной. Пританцовывает, виляя бёдрами, трясёт светлой головой в такт неслышному мотиву. Красивую задницу обтягивают микроскопические шорты, а чёрная футболка сползла, обнажая округлое плечо.

Не знаю, куда за несколько минут успела деться мама, но это, наверное, к лучшему. Не хочу видеть, как они со Светой стоят плечом к плечу, не хочу знать, какими словами, кроме предательницы, меня ещё обзовут.

— Светлана, доброе утро, — здоровается Рома со Светкиной спиной, а сестра подпрыгивает на месте, как ужаленная. Наверно, его голос вклинился между песнями, вот и испугалась.

Порывисто выдёргивает из ушей капельки наушников, а сама глаз не сводит с Литвинова. Будто бы нет сейчас никого рядом, будто не стою́ я за его спиной. И видно, невооружённым взглядом видно, какое обожание бушует в душе моей глупой и ещё очень маленькой сестры.

Зачем же мы обе так вляпались в этого мужчину, словно он остался последним на этой планете, и других вариантов просто не осталось? Но разве может кто-то сравниться с Ромой? И мы обе вязнем в его горьком меду, даже не пытаясь сопротивляться.

Только у меня для этого причин всё-таки побольше.

— Здравствуйте… Роман Александрович, — заикается Света, готовая в любой момент рухнуть в обморок от нахлынувших эмоций, от которых её глаза горят, а лицо пунцовое. — А я… я на работу собираюсь. Очень счастлива, что ваша фирма дала мне такой шанс. Я обязательно оправдаю, даже не сомневайтесь!

Тарахтит без умолку, а нервные пальцы впились в бумажное полотенце, и обрывки его медленно летят на пол, покрытый газетами.

А Рома… Рома жестом останавливает поток благодарностей, заставляя Свету замереть придорожным столбом.

— Извините, Светлана, я вот так подумал и понял, что вакансий для вас у меня в компании, к сожалению, нет. И не будет. Надеюсь, что мы друг друга поняли.

Слова жёсткие, ещё более жёсткий тон, которым они сказаны. Рома не растягивает «удовольствие», не подслащивает пилюлю — он рубит с плеча. Одним размашистым движением разрушает Светкину надежду.

И мне почти что жалко её. Не показываю этого, потому что никому это не нужно, но да, жалею. Что всё вышло именно так, а не иначе.

— Рома, пойдём, — прошу, отступая назад и отводя взгляд от побледневшего лица сестры. — Нам на работу нужно.

Это невинное в данном контексте «нам» срывает тормоза, и Светка взрывается фонтаном каких-то вовсе нелепых и очень детских оскорблений. Она похожа на маленького херувима, которому сломали крылья злые люди. Но я отгораживаюсь от потока обвинений, потому что ругаться с сестрой не входит в мои планы. Мне вообще больше ни с кем не хочется ругаться. Удавиться? Может быть. Разрыдаться — тоже, но никак не ругаться.

Не оглядываясь, выхожу из квартиры, а тяжёлые шаги за спиной успокаивают. Светкины претензии остаются где-то за гранью моего внимания, как и всё, что связано с этим домом. Шок пройдёт, и я обязательно всё пойму и прочувствую, но сейчас закрываюсь толстой бронёй от всего, что может меня задеть.

Сама не понимаю, каким образом оказываюсь в машине Литвинова — меня будто бы кто-то переключил, как пультом щёлкнул. И вот мы уже мчимся куда-то в полной тишине, а я цепляюсь за ремешок сумки, отгоняя все мысли и эмоции прочь.

— Приехали, — объявляет Рома, а я смотрю на мир через тонированное стекло его машины и совсем не узнаю окружающие ландшафты.

Какой-то двор за шлагбаумом, будка охраны, свеча высотки впереди. Но я совершенно точно ни разу здесь не была.

— Где мы? — спрашиваю, глядя на Литвинова, а он улыбается. Устало и немножечко нервно, но его улыбка способна выигрывать войны. — Мы же на работу собирались.

— Официально мы ещё несколько часов имеем право не являться туда, — говорит, а его пальцы зарываются в мои волосы, перебирают пряди и успокаивают. — В конце концов, ничего не случится, если прогуляем. Раз в жизни можно. Но только один раз.

Я всегда была такой приличной и примерной до тошноты, что это «прогуляем» кажется чем-то странным и диким. Но новая я, что постепенно рождается из пепла, потерявшая всё, чем дорожила и за что держалась так крепко, готова прогуливать работу и совсем этого не стыдиться.

— Сам себе выговор влепишь и мне заодно? — смеюсь, глядя в полночные глаза, а они темнеют настолько, что зрачок тонет в их тьме.

— Ага, самый строгий выговор, особенно, тебе.

— Отрабатывать заставишь?

— Самым наглым и пошлым образом, — важно кивает и, притянув мою голову к себе, целует в губы.

Этот поцелуй не имеет ничего общего с нежностью или лаской. Он жёсткий и даже жестокий, грубый и властный. Он выбивает из моих лёгких воздух, а всё, что было до стирает мягким ластиком, а я хвастаюсь за твёрдые плечи, как за единственный нужный и важный в этот момент ориентир. И пусть именно из-за этого мужчины моя жизнь треснула по шву, но благодаря ему мои глаза наконец-то открылись.

— Ну что? — Рома отрывается от моих губ, но продолжает покрывать лихорадочными поцелуями щёки, шею, скулы. — Пойдём смотреть на твою новую квартиру?