Глава 26

Настя

Две недели спустя

— Дань, а куда мы идём? — медленно брела вслед за любимым по парку, крепко держа горячую руку.

— Это секрет. Но для меня это очень важно, — Даня кинул на меня взгляд через плечо.

— Данечка, я не люблю сюрпризов. Ты ведь прекрасно это знаешь. Скажи, пожалуйста, куда мы направляемся?

— Маленькая моя, — остановился, повернулся ко мне, обхватил ладонями лицо, — доверься мне. Просто доверься, — прошептал в самые губы, вновь заставив меня забыть обо всём на свете.

— Я доверяю тебе больше всех. Но я просто хочу знать, куда мы идём. Что ты задумал, Дань?

— Нетерпеливая моя, — поцеловал в губы, языком врываясь вглубь рта. — Через пять минут узнаешь.

Я вздохнула и потопала следом, облизываясь и смакуя вкус любимого.

— Дань, кладбище не самое романтичное место для свидания, — с опаской сказала я, косясь на любимого.

Парень ничего не ответил. Почти силой потащил вдоль могил вглубь кладбища. Пока не замерли возле могилы моих родителей. Здесь я была в последний раз в двенадцать лет. На могилу родителей я не ходила.

— Даня? Это что такое? — я разозлилась, попыталась вырваться. — Какого чёрта, Даниил? Зачем ты меня сюда притащил, Царицын?

Но мой парень оказался сильнее и быстрее меня. Обхватил руками поперёк туловища, спеленал с собой, прижался щекой к моей щеке и вкрадчиво сказал:

— Настя, я люблю тебя. Слишком сильно люблю, чтобы рано тебя потерять.

— Но я…

— Тише, маленькая моя… Послушай меня, пожалуйста. Твоя обида на мать слишком сильна. Слишком, маленькая. Твоя ненависть к ней гложет тебя. Сжирает изнутри. Я вижу это. Я чувствую это. Тебе это ненужно, понимаешь, родная моя? Тебе нужно избавиться от этого. Отпустить. Простить. Юрий Дмитриевич с ума сошёл, так и не простив свою мать. Маленькая моя, пойми, что такая ненависть и такая обида приводят к тяжёлым болезням. Твоя доброкачественная опухоль на фоне постоянных переживаний может стать злокачественной. Малыш, — мягко поцеловал ушко, — я не хочу, чтобы обида пожирала тебя. Я не хочу, чтобы ты плакала. Я хочу, чтобы ты была счастлива, отпустив прошлое. Поговори с ней. Она там, в земле. Скажи всё, что тебя гнетёт.

— Но о покойниках либо хорошо, либо ничего…

— Ничего кроме правды. Ничего кроме правды, маленькая моя. Держи, — в руки настойчиво пихнул тетрадь с ручкой и зажигалку. — Не сможешь сказать, что тебя так гнетёт, напиши и сожги. Представь, что вся твоя злость сгорает вместе с клочком бумаги.

Я хлопала глазами, которые наполнились слезами. Я не могла этого сделать. Это было выше меня. Выше моих сил. Выше моей ненависти и злости. Я могла простить всё. Я могла простить всех. Кроме собственной матери. Я простила Юрия Дмитриевича, поняла его, прониклась сочувствием. Но мать не смогла простить за все эти годы. Даня прав, обида на мать каждый день гложет меня.

— Я не могу, Дань, — со всхлипом простонала я, разворачиваясь в кольце родных рук и утыкаясь лбом в грудь парня.

— Малыш, попробуй. Просто попробуй. Не получится, значит… Так и будет. Я люблю тебя, моя маленькая. Слышишь? — поцеловал в висок, потом в щёку, потом в ушко, заставив поёжиться от сладких ощущений. — Люблю безумно сильно. Я буду недалеко. Оставлю тебя одну. Хорошо?

— Да. Хорошо. Я попробую.

Даня отошёл, и мне тут же стало холодно. Передёрнула плечами. Уставилась на фотографию матери на надгробии. Красивая. Очень красивая она была. А я её вылитая копия. Я научилась видеть себя без шрама. Научилась принимать себя с ним. Будто это родинка или родимое пятно. Мой любимый человек научил видеть больше, чем я привыкла за эти шесть лет. Будто я смотрела раньше только одним глазом, а угол обзора был ограниченным.

Я прикусила губы и медленно подошла ближе. Смотрела в счастливые глаза женщины на фотографии и не понимала, как она могла превратиться в ту, что так изуродовала мою жизнь. В то подобие красивой женщины, которую я нашла на кухне.

Некоторое время топталась на месте. Вырвала лист бумаги из тетради, размашистым почерком написала:

«Я тебя прощаю».

Сожгла. Не помогло. Только ещё хуже стало, потому что я знала, что это ложь. Не простила я её. Отшвырнула зажигалку и следом ручку. Ничего не получится, глупая идея. Обернулась, взглядом поискала Даню, но парня не увидела. Вздохнула, хотела пойти искать любимого, но что-то заставило остановиться. Я ведь обещала, что попробую.

— Знаешь, а я тебя ненавижу, мама, — тихо сказала я, обернувшись и смотря в лицо женщины на фотографии. — Ты изуродовала мне жизнь, убила во мне ребёнка и ушла. Лежишь там под землёй. Давно уже встретилась с отцом. Счастливая, неверное. А ты когда-нибудь думала, каково мне? А? — я упала на землю на колени и ладошками ударила по холодному мрамору. — Ты думала? Когда пить начала. Я же приходила к тебе, чтобы ласку получить. Чтобы ты меня поцеловала перед сном. А ты? Что ты делала, мама?

Захлёбываясь слезами, лбом уткнулась в молчаливое надгробье.

— Ты прогоняла меня. Вышвыривала, как щенка, за дверь кухни. У меня была счастливая семья. У меня была любовь, забота и ласка. Я была принцессой. И в один миг моё детство оборвалось. Ты его оборвала. Ты, мама. Ты потеряла мужа и любимого человека. Я знаю, мама. Я знаю, как можно любить. Знаю, как можно внутри умирать, когда его нет рядом. Понимаю тебя. Но… Мама! — я вскинула лицо и посмотрела на фотографию. Перед глазами всё плыло. Казалось, что женщина на фотографии плачет вместе со мной. — У тебя были мы, мама. Твои дети. У тебя был Игорь, Тоша и я. Мама! За что я заслужила это? За что мы заслужили это? Мы тоже потеряли отца, которого безумно любили. Особенно Тоша. И следом за ним сразу потеряли тебя! Почему ты не могла жить ради нас, мама? Почему? Разве мы не заслужили твоей любви? За что ты заставила меня так рано повзрослеть?

Горло свело спазмом. Я судорожно рыдала, пытаясь глотнуть хоть немного воздуха. В груди всё пекло от боли.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Когда рыдания немного стихли, продолжила.

— Я так мечтала вернуться домой и увидеть, что всё, как прежде. Зайти домой, чтобы пахло свежей выпечкой и супом. Чтобы ты с кухни счастливая выходила. А чуда не происходило. С каждым днём всё становилось хуже. Ты становилась совсем другой. Чужой. Ненавистной. Ты причиняла мне больше всех боли. Самый родной человек… Ты стала зависимой. Я никогда не могла понять, почему вместо папы к тебе прикасаются все эти мужчины. Не понимала, кто они. Зачем приходят в наш дом. На все мои вопросы я только получала чем-то тяжёлым, — я усмехнулась. — Я ненавижу тебя. Ненавижу. За то, что ты гонялась за мной с ножом по квартире, потом что тебе померещилось, что я чёрт. Я ненавижу тебя за то, что ты тогда уснула на лавочке. Мама! Всю жизнь, всю жизнь я терплю из-за тебя издевательства. Почему? Почему ты не могла хоть один раз остаться в трезвом уме? Почему тебе было настолько наплевать на меня? За что? За что ты так со мной? Чем я заслужила всё это? Почему ты даже не пришла ко мне в больницу? Почему, мама? Я ждала! Я тебя ждала каждый день. На каждое открывание двери у меня внутри всё обрывалось. Я ждала, что ты войдёшь. Мама. Я же всё равно продолжала тебя любить. Злой, пьяной, невменяемой. Я ждала, что ты станешь прежней. Верила до последнего. А ты меня закрыла в туалете. Я ненавижу тебя, слышишь? — кулаком снова ударила по надгробию. — Ненавижу. Я теперь не могу спать без ночника. А ты знаешь, что я детей иметь не смогу? Знаешь, мама? Помнишь, ты меня вытолкала на балкон? С ножом загнала меня туда. Ты всё забывала на следующий день. Всегда забывала. Так хорошо, мама, правда? Натворишь гадостей, ещё больше психику ребёнку сломаешь и забудешь. Вот так просто. А мне ЧТО ДЕЛАТЬ? — заорала и двумя кулаками по мрамору заколотила, чувствуя, как они немеют. — Мне что делать, мама? Как мне это всё забыть? Как доверять людям? Как любить, не боясь, что предадут? Как жить? Как детей рожать? Ты всё отняла у меня. Детство, красоту, надежду на будущее. И ушла. Вот так просто ушла. Ненавижу. Как же я тебя ненавижу. Даже после смерти мне покоя не даёшь. Приходишь постоянно во снах. Мерещишься мне всюду. Чего ты хочешь? Чего? Недостаточно тебе было? Недостаточно поизмывалась?

Я устала говорить. Упала на сложенные на надгробии руки.

— Но, наверное, я должна сказать тебя спасибо, мама. За то, что ты подарила мне жизнь. За то, что до восьми лет я была счастливым ребёнком. Спасибо тебе, мама, за то, что научила быть сильной. Спасибо тебе, мама, за то, что всё так в моей жизни сложилось. Спасибо, мама. Если бы всё сложилось иначе, я бы могла и не быть с Даней. Могла бы не сблизиться с этим парнем. Знаешь, мама, он самый чудесный. Мне кажется, что я люблю его так же сильно, как ты любила папу. Да, — я тихо рассмеялась, — у нас это семейное. Полюбить один раз, но навсегда. Так сильно, что жизни смыслить без него не можешь. Спасибо, мама. За это тебе спасибо. Спасибо за то, что научила разбираться в людях. Спасибо за всё мама.

Я снова лист бумаги взяла. Написала аккуратно, выводя каждую буковку.

«Я тебя прощаю, мама. Спасибо за всё, мама».

Медленно подожгла, наблюдая за тем, как ветер уносит прочь пылающий клочок бумаги.

— Я тебя прощаю, мама. И я тебя отпускаю. Я верю, что ты теперь счастлива вместе с папой.

Медленно поднялась на деревянные ноги и двинулась прочь. Увидела своего любимого, который тут же бросился ко мне. Заключил в объятия, позволив слезами заливать куртку.

— Всё. Всё, моя хорошая. Маленькая моя, всё хорошо. Всё уже хорошо.

Я рыдала, чувствуя, как впервые за все долгие десять лет тяжёлый, бетонный шар внутри растворился. Я почувствовала такую лёгкость внутри, что даже сразу не поверила. Замерла, глотая слёзы и прислушиваясь к себе. Я отпустила. Я действительно отпустила все обиды. Я простила мать за всё. Не просто сказала красивые слова над могилой.

— Дань, — вскинула красное и опухшее от слёз лицо вверх, — ты хоть приблизительно представляешь, насколько сильно я тебя люблю?

— Чувствую, родная, — большими пальцами рук стёр дорожки слёз. — Пойдём домой?

— Пойдём домой, — кивнула. А потом добавила шёпотом: — Мой дом там, где ты.