Глава 8

6 класс

5 лет назад

(Насте и Даниилу по 12 лет).

— Страшилка, ты, когда ночью в туалет идёшь, не пугаешься? — я с безразличным видом смотрела на скалящегося рыжего мальчика. Интересно, а его кто-нибудь дразнит за то, что он рыжий и весь покрыт веснушками? По этой причине он постоянно ко мне цепляется? Отвела от Петухова взгляд и в окно уставилась. Тот, не дождавшись никакой реакции с моей стороны, продолжил: — От рожи страшной в зеркале не шарахаешься? Если бы я такую в темноте увидел, то непременно бы обделался. Такой страх.

Раздался дружный взрыв хохота. Я только тетрадь к груди прижала и в одну точку перед собой смотрела. Знала прекрасно, что скоро им надоест. Перестанут ко мне лезть. Главное, не реагировать. Делать вид, что никого и ничего не слышу. Пусть рыдать хочется. Пусть в груди всё сворачивается от обиды. Слёзы это слабость. Слёзы заставляют каждого из них чувствовать своё превосходство.

— Эй, уродка, я с тобой разговариваю, — Петухов вырвал из моих рук тетрадку и бросил на пол, наступив тут же грязным ботинком.

Я опустилась на корточки и попыталась выдрать свою вещь. Но Петухов только на пальцы наступил, заставив вскрикнуть от боли, а слёзы навернуться на глазах. Одёрнула руку и тут же ею затрясла, испепеляя одноклассника взглядом. С трудом сдерживаясь от того, чтобы что-то пожелать ему.

— Петухов, свали, а, — Царицын ленивой походкой подошёл к нам и грубо пихнул одноклассника плечом.

Моё сердце тут же заколотилось, ладошки стали влажными, а глаза в панике заметались по коридору. В итоге глаза опустила на начищенные ботинки Царицына. Даже в этом он был идеален. Я боялась поднимать на него взгляд. Только торопливо сграбастала грязную тетрадь с пола и поднялась.

— Эй, ты как? — Даниил засунул руки в карманы школьных штанов.

— Нормально, — я смотрела в пол.

Поднять глаза на такого красивого, такого невероятного Царицына я не могла. А встретиться с ним взглядом было выше моих сил.

— Настя, я хотел позвать тебя в актовый зал, — Даниил подошёл ко мне ближе.

— Зачем? — я насторожилась.

— Сказать кое-что хотел. Придёшь после пятого урока? — послышалась неуверенность в его голосе.

— Мне домой нужно.

— Обещаю, что надолго тебя не задержу. Придёшь?

Я только кивнула, так и не осмелившись поднять на него глаза. И голову поворачивала так, чтобы шрам особо заметно не было.

Даниил ушёл в класс, а я ещё некоторое время стояла у окна, прижимая к белой, выглаженной блузке грязную тетрадь и смотрела на дверь, за которой скрылся Царицын.

После уроков, которые высидела с огромным трудом, поспешила в актовый зал. Вошла нерешительно, нервно оглядываясь. Царицына не было. Я собралась уйти, но дверь в помещение открылась и вбежал запыхавшийся парень.

— Прости, — он поймал мой взгляд и улыбнулся. — Историчка задержала.

— Что ты хотел? — я снова взгляд торопливо отвела и отвернулась, став к Даниилу боком. — Почему именно здесь?

— Насть, — Даниила бросил рюкзак на пол и решительным шагом подошёл ко мне, — ты мне нравишься.

Он замер в нескольких шагах, нервно сжимая и разжимая кулаки.

— К-к-кто? Я-я-я? — заикаясь, поинтересовалась я.

— Да! Ты.

Я счастливо и широко улыбнулась. Преодолела расстояние между нами, приподнялась на носочки и прикоснулась ртом к губам Даниила. Жмурясь, выдохнула:

— Я люблю тебя.

Вздрогнула, когда раздались громкие хлопки и хохот. Отшатнулась от Даниила и с испугом уставилась на своих одноклассников, высыпавших из-за кулис на сцену.

— Вы только посмотрите! Страшилка влюбилась.

— Кто такую уродину полюбит.

— Чудовище.

— Уродка.

Меня стали толкать со всех сторон. Дёргали за блузку, отрывая пуговицы и заставляя ткань трещать. Больно щипали. Кто-то ударил по голове. Я с трудом удержалась на ногах и не упала на пол.

— Охладись, страшилка. Очнись. Неужели ты думала, что тебя кто-то может полюбить?

Я задохнулась от неожиданности и холода, когда сзади на голову вылили ледяную воду. Только рот открывала, жадно глотая воздух. Вытерла лицо ладонями и вскинула подбородок. Выпрямила спину и усмехнулась. Окинула взглядом свой класс, развернулась и двинулась на выход из актового зала. Держа спину ровно. Заставляя себя идти с гордо поднятой головой. Они не должны знать, как мне плохо. Они никогда не узнают. Я не позволю им узнать, что творится в моей душе.

Я дошла до туалета, заперлась в кабинке, залезла на бачок туалета, зажала рот ладонями и зарыдала. Я так не плакала, когда неделю назад умерла моя мать. Неделю назад я чувствовала только пустоту в душе. И облегчение. Сейчас же мне хотелось умереть. Отправиться следом за матерью и отцом.

В туалете просидела несколько часов. За это время одежда и волосы успели подсохнуть. Когда рыдания стихли, я переоделась в спортивную форму, хорошо, что в тот день физкультура была, и пошла домой.

Сразу же скользнула в свою комнату, не желая, чтобы Мишка заметила мои красные глаза и влажноватые волосы. К моей радости меня никто не тревожил. Я упала на кровать и забылась тревожным сном, где снова видела мёртвую мать на полу нашей кухни. И свору собак, которая гналась за мной, чтобы вновь растерзать на части. Просыпалась в холодном поту. Смотрела в потолок, на котором плясали тени, и снова забывалась тревожным сном.

Лишь утром мне приснилась мать. Живая. Такая, какой она была пять лет назад. Красивая. С гладкой белоснежной кожей и золотыми волнистыми волосами. Мать стояла на кухне и ласково улыбалась мне. За её спиной стоял отец. Образ был расплывчатым и смутным, но я прекрасно знала, что это он.

Мать подошла ко мне, обняла, а потом ладонями обхватила лицо и прошептала:

— Прости меня, дочь. Прости.

Я проснулась и села на кровати. Услышала за дверью тихие шаги. Знала, что Тоша собирается на работу.

Потёрла лицо ладонями и спустила ноги с кровати. Тут же поджала пальчики на ногах, чувствуя холод. После сна осталось гадкое послевкусие. В горле вновь ком слёз встал. Немного знобилою

Мама. Я нашла её неделю назад на кухне, когда вернулась со школы.

Как всегда с опаской заходила в квартиру. Прислушивалась к каждому шороху и звуку. Боялась услышать мужские голоса. А ещё хуже, если бы из комнаты матери доносились стоны и шлепки. Но стояла тишина, только тиканье часов было слышно и как вода по трубам бежит. Разулась и, определив по висящей на крючке куртке, что мать дома, пошла на кухню, чтобы попить.

Мать не встречала меня, а я только рада была этому. Не могла видеть её полный жалости взгляд и виноватое выражение лица. Очнулась. Три года никак это не заботило, а тут озарение пришло.

Когда увидела мать на полу, даже не удивилась. Такую картинку за последние четыре года я видела регулярно. Только злость в груди поднялась. И желание хорошенько пнуть мать ногой. Клялась ведь мне и Антону, что исправится. Что лечиться от зависимости станет.

Стала, конечно. Если судить по количеству шприцов на полу, сегодня у неё пир. Отыгралась за несколько дней. За всё то время, что держалась.

Я склонилась к ней, чтобы потрясти за плечо и заставить перейти в свою комнату. Переступать через её тело не было желания. Убирать на кухне не стала бы. Антон мне категорически запрещал. Как и дома оставаться, если вдруг мать кого-то притаскивала.

Коснулась плеча. И замерла. Глаза матери были приоткрыты. Я видела только белки. Ужасающе жёлтого цвета. Коснулась её руки и отпрянула. Упала на попу и к стене отползла. Мать была ледяной.

Некоторое время сидела у стены, стеклянным взглядом смотря на бездыханное тело. Мыслей в голове не было совсем. Гулкая пустота. Я не помню даже, как поднялась с пола и в подъезд вышла. Как на ступни опустилась. Всё было смазанным. Смутно помню, как Михайлина пришла, что-то спрашивала. Потом вернулась, на колени меня к себе усадила и стала укачивать, как ребёнка, поглаживая по голове. Кажется, я всё же расплакалась тогда.

Уже в квартире Миши я со странным спокойствием и облегчением забралась на кровать, включила телевизор и смотрела сквозь экран.

Было стыдно из-за того, что я чувствовала себя счастливой.

Но от самой себя правду скрыть я не пыталась.

Я ненавидела мать.

Ненавидела.

Моё уродство, мой шрам, мои головные боли, моё плохое зрение лишь её вина. Несчастье моего брата, его вечные проблемы, его тоска и боль в глазах были её виной. Его синяки, сломанные пальцы и руки были её виной.

Мой отец погиб, когда мне было восемь лет. Я плохо помнила его. Только строгий голос, сведённые вместе брови и широкоплечую, огромную фигуру. Он был военным и погиб в горячей точке.

День, когда мать узнала о его смерти, чётко остался в моей памяти. Мы ужинали, когда пришли какие-то мужчины. Я не слышала, что сказали матери.

Просто она заорала. Громко. И страшно.

Помню, как её усадили за стол. Что-то налили в чашку и заставили выпить. Мать закашлялась. Попросила налить ещё.

С того дня мать стала пить. Сначала она просто была вечно весёлой, в хорошем настроении. Позже в дом стали приходить мужчины. Не просто собутыльники матери. О том, откуда берутся дети и как именно всё происходит, я узнала в восемь лет. А точнее говоря, увидела своими глазами. И услышала.

Мне кажется, что моё детство закончилось в девять лет.

В третьем классе мы учились во вторую смену. Был конец декабря, и темнело слишком рано. В тот день, восемнадцатого декабря, Антон работал, поэтому со школы меня пришла забирать мать. Честно говоря, я понятия не имею, где в тот момент были глаза моего классного руководителя. Как она не заметила, что моя мать была в невменяемом состоянии. Как не обратила внимания на её нетвёрдую походку, нервные движения, расширенные зрачки и несвязную речь. Мать была под веществами, уже тогда я это знала.

Я знала о том, что она становится агрессивной, поэтому тихо шла за ней по парку. Матери было плевать на то, как прошёл мой день, какие оценки я получила. Ей было плевать на меня. Удивительно, что она вообще обо мне вспомнила и пришла меня забирать из школы. В прошлый раз я просидела с охранником до тех пор, пока Антон не обнаружил моё отсутствие дома.

Родительница вдруг решила на лавочку присесть.

— Мама, пойдём домой. Холодно. Заболеешь. Тут темно, — боязливо и тихо попросила я.

— Закрой рот. Я устала. Отдохну, пойдём, — грубо дёрнула за руку.

Мать завалилась деревянную лавочку, даже не стряхнув снег, и отключилась. Сколько бы я её не трясла, родительница никак не реагировала. Я беспомощно оглядывалась по сторонам, переступала с ноги на ногу, чувствуя, как уже немеют пальчики, но уйти не решалась. Слишком темно было. Да и мать было жалко. Я не могла её бросить в парке.

Когда за спиной раздалось рычание, я даже не сразу поняла. Подумала, что мать храпит. Ещё активнее её затрясла. После всё смазалось. Врач говорил, что от болевого шока я всё забыла. Я только помню трёх громадных собак. Рычание. И бесконечную боль. А ещё холод. Обжигающий холод.

Казалось бы, мать должна была чувствовать себя виноватой.

Только казалось.

Когда пришёл её очередной собутыльник, а я не успела закрыться в своей комнате, мать заперла меня в туалете. Ей очередному мужику не понравилась моя «страшная рожа». Мать долго не раздумывала. За шкирку и в туалет. Свет она не включила. Просидела я в кромешной темноте больше пяти часов. Пока не пришёл Антон и не услышал мои всхлипы.

С тех пор я дико я боюсь темноты.

За что я должна была любить мать я не знала. Не понимала просто. За то, что она меня родила? Этого недостаточно.

Она умерла, а я не чувствовала ни капли сожаления.

Но даже после своей смерти она не оставляла меня в покое. Она приходила ко мне во снах. Я снова и снова видела её тело на полу кухни. И чувствовала его холод.

Я медленно побрела на кухню, пытаясь сбросить оковы сна. Антон сидел за столом. Я поцеловала брата в щёку и опустилась напротив него. Передо мной тут же оказалась тарелка с бутербродами. Я видела, что мой брат едва заметно и счастливо улыбается. И эта улыбка согрела мою озябшую и израненную душу. Знала, что причиной его улыбки была Михайлина. Эта девушка делала моего брата счастливым. Антон, в отличие от меня, безумно переживал смерть матери. Он помнил её прежнюю. И всё равно любил. И видя на его лице улыбку, на вопрос о том, как у меня дела в школе, я соврала. Просто не хотела его расстраивать. И не хотела, чтобы он снова Даниила поколотил.

Мой брат был единственным человеком, который меня любил. Который заботился обо мне и моём комфорте. Я знала, что из-за меня он в восемнадцать лет не ушёл из дома, не оставил мать спиваться и загнивать в нашей квартире. Антон делал всё, чтобы моё детство не казалось мне настолько кошмарным.

Тоша заменил мне отца и мать.

Он любил меня. А для меня он был самым родным человеком. Не просто любимым. Я боготворила своего брата. Готова была кричать о том, какой он чудесный.

И в глубине души мечтала о том, что когда-нибудь я встречу парня похожего на Антона.

Только вот парень, в которого я влюбилась оказался предателем и трусом. Парень, в которого я была влюблена с первого класса выставил меня посмешищем перед всем классом.

Опустила голову, чтобы Тошка не заметил, что мои глаза наполнились слезами.

Тоша ушёл, а я взяла телефон в руки. Включила мобильный интернет. И тут же телефон разорвался от входящих сообщений. Открыла первое попавшееся и тут же выронила смартфон из рук.

Видео. Со всеми унижениями.

Схватила телефон и быстро закрыла видеоплеер.

С ужасом увидела сотни комментариев и десятки тысяч просмотров. Хватило первых десяти комментариев, чтобы глаза запекло. Дальше читать не стала, просто выключила и отшвырнула телефон.

Я не могла уже плакать, слёзы, кажется, иссякли. Но казалось, что в глаза насыпали песка. Сидела за столом и смотрела в одну точку, прокручивая события вчерашнего дня. Царицын знал ведь, что все будут в актовом зале? Специально заманил? Чтобы очередной повод поиздеваться надо мной был? А я, дура, поверила. В любви призналась.

Дура. Дура. Дура.

Поверила ему. Он последнее время постоянно рядом был. Защищал. Улыбался. Шоколадки дарил.

Всё это было притворством. Ложью. Игрой.

Я не могла идти в школу. Не могла. Знала, что все будут издеваться и насмехаться. И боялась, что в этот раз не выдержу. Покажу всем свою слабость. Разрыдаюсь.

Поэтому когда проснулась Мишка, прямо ей сказала, что не пойду в школу.

Моя обожаемая, мудрая Михайлина не стала задавать вопросов. С тревогой некоторое время вглядывалась в моё лицо. Потом поднялась из-за стола, едва заметно поморщившись, и поцеловала в макушку. Мишка просто позвонила моей классной руководительнице и сказала, что я не приду в школу.

Я видела, что Михайлина была чем-то расстроена, решила, что они с Тошей опять поругались, поэтому ушла в комнату. После смерти матери мы с Антоном жили в соседской квартире, квартире Мишки. Я не могла заходить в дом, потому что тут же холодом сковывало. Я неизменно вспоминала, как мать лежала на полу кухни.

Подошла к окну и замерла, чувствуя, как глупое сердце снова начинает колотиться. Как ладошки потеют, а самой хочется выскочить из подъезда и броситься к Даниилу, сидящему во дворе моего дома. Сначала даже не поверила. Решила, что зрение подводит. Открыла футляр и надела очки.

Не показалось.

Я забыла всё. Просто вылетело из головы, что из-за него меня унизили. Что он меня обидел. Причинил такую боль, какой я давно не испытывала. Забылось. Я прилипла к окну и смотрела на него. Не могла оторвать взгляда. Он мне казался таким красивым. Идеальным. Невероятным.

А потом Мишка во двор вышла и к нему подошла. Распахнула окно и высунулась на улицу, поёжившись от холода. Поправила очки и напряжённо стала вглядываться в фигуры внизу. Я ахнула и глаза округлила, когда девушка моего брата Даниила схватила за ухо и стала трепать. Поняла, что Мишка всё узнала. Узнала о моём позоре. Поэтому злилась. Поэтому Царицына за уши таскала и что-то яростно выговаривала.

Я в панике по комнате заметалась, не зная, что делать.

Ему же больно! Он же больше никогда ко мне не придёт! Он же потеряет ко мне интерес!

Михайлина вернулась домой, а я сделала вид, что смотрю фильм на ноутбуке. Но только за ней дверь в мою комнату закрылась, снова к окну прилипла. Даниил всё ещё сидел во дворе.

Он не ушёл! И, кажется, никуда уходить не собирался.

Я улыбалась. И, казалось, что парила. В животе порхали бабочки. Это было такое сладкое, такое невероятное чувство.

Я забыла обо всём. Он пришёл! Ко мне пришёл! За мной!

И не ушёл, не испугался Мишки!

Уже думала во двор выйти. К нему. Простить парню всё.

Одеваться стала и причёсываться, в хвост волосы собирая, когда вновь хлопнула входная дверь. Я выглянула в коридор и увидела, что куртки и обуви Мишки нет. Бросилась на кухню и снова прилипла к окну. Михайлина опять вышла во двор и к Даниилу подошла. Напряглась, дышать перестала. Думала, что Мишка снова будет Царицына за уши таскать. Но девушка что-то ему протянула. Они о чём-то недолго разговаривали, а потом Даня ушёл, напоследок протянув Михайлине руку.

Я судорожно всхлипнула и снова заплакала. Он ушёл. Больше сидеть и ждать меня не стал.

Почему-то из-за Царицына я плакала чаще всего. Почему-то его действия и слова цепляли сильнее всего. Я с яростью захлопнула дверь в комнату и опустилась на пол у стены, лбом уткнувшись в колени. Снова слёзы беспрестанно текли по щекам.

Из-за собственных всхлипов не услышала, что заявился мой старший братец. Игорь. Близнец Антона. Самый любимый ребёнок моих родителей. Эгоистичный. Лживый. Завистливый.

Его не было три года в городе. Он не звонил и не писал. Исчез сразу после того, как пронёс в палату к матери таблетки. В больницу, где мать лечилась от своей зависимости. Вместе с ним исчезли и деньги, которые Антон зарабатывал и копил мне на операцию.

На похоронах матери Игорь так и не появился, хотя ему пытались сообщить о смерти матери. Братец приехал лишь для того, чтобы забрать квартиру. Сразу ко мне в школу пришёл и стал ласково меня убеждать, что уехал из-за Антона, из-за плохой жизни. Что любит меня сильно и будет обо мне заботиться. Я вернулась на урок, с которого Игорь меня выдернул, оставив неестественно ласково улыбающегося брата в коридоре. Он лгал, а я это прекрасно знала.

Очевидно, Игорь решил проникнуть в квартиру штурмом. Иначе как объяснить то, что он размахивал ножом и угрожал Михайлине? Я снова плохо запомнила, что происходило, слишком испугалась. Слишком много ужасающих событий произошло в моей жизни за последнюю неделю. Всё пронесло мимо, словно сумрачный лес за окнами автомобиля в туманный вечер.

Но что-то мне подсказывало, что совсем скоро выглянет солнце. Потому что Михайлина, так ласково и нежно обнимающая меня, ни капли не брезгуя и не кривясь, целовала мои щёки.

— Я люблю тебя, крошка. Люблю, как свою сестричку. Мы ведь почти семья.

В сияющих глазах Михайлины я видела тепло. В каждом прикосновении, в каждом слове сквозила любовь. Любовь и ласка, которой мне всегда не хватало.

— Семья, — будто зачарованная шепнула я, чувствуя, как в груди разгорается солнце.

Я отчего-то знала, что она не врёт. Мы семья. Я, Тоша и Михайлина. Маленькая, но крепкая семья.

И больше ничего не страшно.

Только перед сном взяла в руки телефон. Включила его и задержала дыхание, боясь снова увидеть сообщения с насмешками. Сообщения были. Но только от одного человека. От Даниила Царицына, который просил прощения. Я печатала ответ, тут же стирала. Пальцы дрожали, ладошки потели, а сердце стучало в пятке. Я минут тридцать не могла ответить.

«Я тебя прощаю».

И в ответ тут же пришло сообщение, буквально через полминуты, будто он всё это время ждал:

«Я буду ждать тебя у твоего дома утром».