ГЛАВА 107

День помолвки был похож на лоскутное одеяло. Он остался в памяти отдельными яркими пятнами, сшитыми между собой без всякого плавного перехода.

Всё началось ещё ночью. Разбудил меня встревоженный голос Алёши. Он стоял у кровати со свечой в руке — дрожащий огонёк отбрасывал на стену причудливые тени, а по лицу брата было ясно: случилось что-то серьёзное.

— На перегоне затор, военный эшелон идёт вне очереди, — коротко и резко объяснил он ситуацию. — Начальник станции сказал: либо цепляем наш вагон к почтовому на два часа раньше, в пять утра, либо кукуем до завтрашнего вечера… И тогда весь шпинат можно козам скармливать. Не доедет до Питера. И моей репутации конец.

— До Питера?! — шёпотом удивилась я, вставая с постели. Если братец примчался из Саратова посреди ночи, значит, дело и впрямь серьёзное.

— До Питера! — в голосе Алёши послышались торжествующие нотки, которые, впрочем, тут же пропали. — Я договорился с Елисеевыми на пробную партию шпината и зелени. Если упустим шанс, то мне никогда не пробиться уже в Питер. Никто со мной дел иметь не захочет.

— С Елисеевыми?! — я уже натянула платье и свернула растрёпавшуюся во сне косу в гульку, закрепив её шпильками. — С теми самыми?

— Ага, — Алёша снова на миг сверкнул улыбкой. — Но нам надо успеть за три часа собрать зелень, отправить в Саратов и погрузить…

— Если гнать лошадей, дорога займёт минимум час! — шёпотом возмутилась я.

— И у нас в запасе целых два… — кивнул он, оскалившись, будто бы в усмешке. Но я чувствовала: это отчаяние.

— В деревню бежать нет смысла, — бросила я Алёше, и мы помчались по тёмным коридорам, стараясь не топать и не разбудить гостей. Мы сами до сих пор жили в гостевом крыле, оставив хозяйскую половину под школу. — Буди Марусю и Кузьму… Я — к монахам. Они ближе.

— Хорошо, — отозвался брат, и мы разделились.

Я бежала по ночному двору к будущему храму, очень надеясь, что монахи придут мне на помощь. Холодный воздух обжигал лицо, под ногами хрустел иней, а за спиной оставались тёмные окна поместья, где мирно спали гости, ничего не подозревая о нашей ночной суете. Ворвалась в их избу и начала трясти первого же попавшегося монаха, который спал ближе всего к двери. Это был отец Гавриил.

Он сразу же открыл глаза и уставился на меня.

— Мне нужна ваша помощь, — прошептала я, задыхаясь после быстрого бега. — Через три часа поезд на Питер, нужно собрать и упаковать зелень. Мой брат договорился о первой, пробной партии с купцами Елисеевыми…

Я перевела дух и взмолилась:

— Мы не успеем, если побежим в деревню будить людей. А это очень важно — и для него, и для нас! Если получится, то мы будем обеспечены работой на много лет вперёд!

Отец Гавриил захлопал глазами, осмысливая слова, сказанные свистящим шёпотом. И почти не задумываясь, кивнул. Он быстро поднялся, разбудил всех своих товарищей — всех, кроме настоятеля, который раскатисто храпел на печи. Через пару минут тени в чёрных подрясниках, бесшумно, словно призраки, летели за мной через сад. Ветви яблонь цеплялись за их рясы, а роса на траве оставляла тёмные пятна на подолах.

В теплицах Алёша уже запалил пару «летучих мышей». Жёлтые круги света выхватывали из темноты ровные ряды шпината, укропа и зелёного лука. Влажный воздух наполнял лёгкие ароматом свежей зелени и земли.

— Выдёргивайте осторожно, корешки не мять! — командовал брат, скидывая сюртук. — Промываем от излишков земли, укладываем плотно в корзины и перекладываем мокрым мхом.

Мы работали в бешеном темпе. Слышно было только плеск воды, тяжёлое дыхание Кузьмы, таскавшего лёд из ледника, да шорох листьев под руками. Я чувствовала, как пальцы немеют от ледяной росы, но остановиться не могла.

Монахи и мой брат дёргали нежную зелень. Обычно мы делали это выборочно, оставляя слишком мелкие и нежные кустики на доращивание, но сейчас я велела дергать всё подряд. Не осторожничать. Чем меньше растение, тем нежнее листва, тем вкуснее. Так что это не недостаток.

Мы с Кузьмой и тётушкой Акулиной промывали и упаковывали пучки в корзины, перекладывая корни мокрым мхом, который, к счастью, был заготовлен и даже замочен заранее, и колотым льдом. Только в таком виде зелень могла доехать до Питера в целости и сохранности.

Мы работали молча, не до разговоров, торопливо, но без суеты. Через час с небольшим, когда пропели третьи петухи, а небо на горизонте едва стало сереть, всё было готово. Первые лучи рассвета коснулись верхушек деревьев, окрасив их в розовый цвет.

Мы погрузили последнюю корзинку в рессорную повозку, в которую Алёша, не жалея сбруи, запряг размашистую тройку. Коренником шла белоснежная Грунина лошадка — обычно она смирно возила мою лёгкую коляску, но сейчас, чуя азарт возницы, нервно била копытом, готовая лететь во весь опор.

— Ну, всё, с Богом! — широко улыбнулся Алёша и, вскочив на козлы, дёрнул вожжами, отправляя коней вперёд…

— С Богом, — отозвался отец настоятель и размашисто перекрестил уезжающую телегу. И тут я поняла, что он с самого начала был здесь…

— А кто тогда спит на печи?! — удивилась я настолько, что выпалила, не задумываясь, как бестактно звучит мой вопрос.

Отец настоятель тяжело вздохнул:

— Вчерась проверяльщик приехал… Из Консистории… Уж темно было, мы вас беспокоить не стали…

— Что ему нужно?! — встревожилась я.

— Да кто ж знает то, — вздохнул отец настоятель и пожал плечами, смиренно опустив голову.

А вот отец Михаил, стоявший рядом, усмехнулся:

— Так все знают, барышня. Намедни наши мужики на ярмарке в городе с перекупщиком сцепились. Тот цену сбивал, а наш Михей ему в глаза: «Богу, мол, угодно, чтобы труд честным был, а не чтобы ты, ирод, на моей нужде жировал. Мы теперь слово правды знаем!». Перекупщик то — человек тёртый, сразу к приставу побежал: мол, в имении Бехтеревых монахи мужиков бунтовать учат.

— Твою же мать, — выругалась я в сердцах.

Отец настоятель укоризненно качнул головой на моё крепкое слово, но промолчал — видно, и сам понимал, что ситуация патовая.

— Ты не кручинься, доченька, — негромко проговорил он, пряча озябшие руки в рукава. — Травы наши монастырские в вечернем чаю добры, спит гость столичный крепко. Но заутреню он не пропустит, придёт высматривать «бунтарей». Иди, смывай землю. Тебе сегодня в чистоте пред Господом стоять.

Я кивнула, чувствуя, как адреналин сменяется свинцовой усталостью. Времени на раздумья не было.