ГЛАВА 108

Через час я уже стояла в притворе нашего временного храма. Ноги гудели, а кожа на руках, отмытых жёсткой щёткой, горела так, словно я держала в ладонях раскалённые угли. На мне было самое строгое серое платье и кружевные митенки — они скрывали пунцовые от ледяной воды кисти, но не могли унять пульсирующую боль.

Проверяльщик обнаружился у самого клироса. Он стоял, вытянувшись во весь рост, и подозрительно вглядывался в лица монахов. Когда я прошла мимо и чинно приложилась к иконе, он едва не подпрыгнул от неожиданности. В его глазах за стёклами очков читалось мучительное сомнение: он явно слышал, что я не посещаю церковь даже по праздникам, и увидеть хозяйку имения в такую рань на молитве — кроткую и благообразную — явно не входило в его планы.

Саша и Груня, к примеру, были очень удивлены моим рвением. И ничуть этого не скрывали. Правда, Груня, заметив чужака, сразу догадалась, в чём дело. Недоумение на её лице сменилось пониманием. Она даже нарочито громко, во всеуслышание, прошептала, склонившись к уху Саши:

— Не зря, видать, Лариса Дмитриевна наша три дня пост держала, на хлебе и воде сидела! Всё в молитвах перед таким-то шагом… Вчерась весь день и вечер из комнаты не выходила, Господа молила, чтоб союз их с князем благословил. Оно ведь как: истинная вера — она не в суете, а в тишине зреет. Зато сейчас, гляди ко, как колокол ударил — первая в часовне, пресветлая да чистая!

Саша при этом округлила глаза, но ничего не сказала, только закивала. Вероятно, Груня как-то дала понять, что молчать лучше.

Впрочем, повод для беспокойства у меня всё равно был. Я помнила, как отец Гавриил стоял за свою веру и говорил о готовности пойти за неё хоть на каторгу. И опасалась, что, как только он начнёт говорить, проверяльщик тут же услышит в его словах крамолу. Но, к моему большому счастью, вперёд вышел сам настоятель. И заявил, что, поскольку сегодня у хозяйки владений помолвка, то в честь такого события он сам проведёт утреннюю молитву.

По стоящей позади толпе пробежал восторженный шёпоток, из чего я сделала вывод, что такое событие — большая редкость и большая честь.

Проверяльщик слушал внимательно. А я, напротив, почти дремала, согреваясь в тепле часовни. Только изредка, когда слышала шелестящий шум вокруг, машинально крестилась — благо этой мелочи меня давно научили.

Когда служба закончилась, ко мне подошла Саша.

— Сестрица, нельзя же так, — громким шёпотом, пустив в голос натренированный в школе учительский тон, произнесла она. — Совсем ты себя не жалеешь! Опять всю ночь на коленях стояла? Поясницу то продуло. Подойди после к отцу Михаилу под благословение, пусть молебен о здравии отслужит. Господь через него скорее услышит…

— Не переигрывай, — зашептала я, склонив голову.

И Саша, понизив голос до еле слышного шёпота, ответила:

— Проверяющий с отца Михаила глаз не сводит! Донесли, верно, что он тут лекарство развёл. — И добавила погромче, уже для чужих ушей: — Болезни — это испытание веры, сестрица. И врачевать их надобно прежде всего покаянием и церковным таинством, а не одним лишь упованием на плоть.

— Твоя правда, Саша, — тихо, но отчётливо ответила я, прижимая ладонь к пояснице и едва заметно морщась. — Грешна, плоть слаба, не выносит долгого стояния. Но как же иначе? Перед таким событием только в молитве и искать опоры.

Мы медленно шли к выходу из часовни и покинули её одними из последних. На выходе нас уже поджидал проверяльщик:

— Лариса Дмитриевна, — он слегка коснулся пальцами полей своей шляпы, чуть склонив голову, — простите моё нескромное участие, но не мог не заметить вашего… похвального рвения. В наше неспокойное время видеть такое смирение в высшем сословии — истинное утешение для государственного человека.

Я скромно опустила глаза, чувствуя, как Саша за спиной едва заметно выдохнула. Но чиновник не спешил уходить. Он обернулся к строящемуся храму, который сиротливо возвышался лишь на треть своей проектной высоты, и перевёл взгляд на ровную улицу новых крестьянских изб с широкими, вызывающе прозрачными окнами.

— Однако же, сударыня, — голос его стал суше, — усердие ваше принимает… причудливые формы. Храм Божий едва от земли оторвался, а дома мужиков — хоть сейчас на выставку в столицу. И мужики ваши, говорят, грамоте обучены настолько, что на ярмарках дерзают честных купцов жизни учить. Мол, «Бог велел самому за себя отвечать». Не кажется ли вам, что вы здесь не смирению учите, а… гордыне? Слишком уж вольно дышится вашим людям в этих высоких комнатах, пока Господь под открытым небом ждёт.

Я почувствовала, как по спине пробежал холодок — и не от утренней свежести, а от того, как точно он нащупал наше слабое место. Пора было вводить в игру тяжёлую артиллерию. Я медленно перекрестилась на недостроенный храм, на мгновение закрыв глаза, словно ища терпения в молитве.

— Ах, ну что вы, — вздохнула я, и голос мой зазвучал с той мягкой печалью, которая так идёт глубоко верующей женщине. — Вы судите по меркам городским, а здесь — душа народная, тёмная да мятущаяся. Храм строится долго, ибо каждый камень в нём — это копейка, оторванная не от нужды, а от излишества. Я не желаю возводить стены на слезах и долгах своих людей. Разве Богу угодна жертва, принесённая в ущерб ближнему?

Я осторожно коснулась рукава ревизора, словно доверяя ему сокровенную тайну, и голос мой дрогнул от искреннего волнения:

— Вы посмотрите на них… Ведь они мне как дети, хоть и мужики бородатые. Когда я сюда приехала — пустошь была, сиротство одно. Сердце кровью облилось. Думала ли я о гордыне? Помилуйте! Я лишь видела, как они в тесноте да в хворобе пропадают. Отец мой покойный всегда говорил: «Не на камнях храм стоит, а на людях. Коли человек в скотских условиях живёт, так и молитва у него скотская».

Я всплеснула руками, словно оправдываясь за свою «глупость»:

— Вот и стала я… по слабости женской, по жалости. Сначала крышу поправим, окна прорубим, чтоб свет Божий в избу заглянул, а там, глядишь, и в душе просветлеет. И грамоте-то учить стала, чтоб обмана не боялись, чтоб не озлоблялись на всякого встречного. Ведь обиженный человек — он к Богу глух. А храм… храм мы всем миром достроим, по кирпичику. Пусть медленно, зато с любовью, а не из-под палки. Господь ведь и в часовне нас слышит, коли сердца чистые.

Я перевела дыхание и посмотрела на проверяльщика с надеждой, как смотрят на мудрого наставника:

— Может, и согрешила я, может, поспешила… Да только видит Бог, не корысти ради, а чтобы души эти неприкаянные к земле привязать, к миру приучить. Вы уж не судите строго за это «нескромное» довольство. Разве грех — хотеть, чтобы русский человек по-человечески жил?

Ревизор замер, явно не ожидая такой исповеди. Его подозрительность натолкнулась на образ кроткой благодетельницы.

— Удивительно… — тихо произнёс он, и в голосе его прорезалось смущение. — Истинно христианское попечение, Лариса Дмитриевна. Редкое в наши дни.

— Вот и помогите нам советом: как сделать так, чтоб мужики Господа нашего почитали пуще прежнего, — я кротко склонила голову. — А я прошу вас к обеду остаться. У нас сегодня помолвка, а я, признаться, совсем от волнения и службы этой совсем занемогла. Пойду прилягу на полчаса, чтобы к обеду хоть немного дух перевести. Спина… Сашенька, проводи меня в дом.

Я обернулась к Груне, которая стояла чуть поодаль, сложив руки на животе с видом самой добродетельной экономки.

— Груня, голубушка, — позвала я её ласково, — займи гостя нашего. Проведи его по саду, покажи наши теплицы, козью ферму… Расскажи, как мы тут по заветам батюшки порядок наводим. Ты ведь у нас всё знаешь, каждую травинку. И проследи, чтобы гостю нашему было покойно и ни в чём нужды не было, — добавила я тихо, чуть заметно подмигнув.

Груня низко поклонилась, но я поймала её быстрый, острый взгляд. Она всё поняла без слов: гостя из поля зрения не выпускать, к мужикам грамотеям близко не подпускать и заговорить проверяльщика до полусмерти рассказами о «милосердии барыни».

— Не беспокойтесь, Лариса Дмитриевна, — пропела она медоточивым голосом. — Обо всём поведаю, всё покажу. Уж мы так погуляем, что и заметить не успеет, как время к обеду подойдёт. Пожалуйте, уважаемый, здесь у нас дорожка тенистая, к реке ведёт… Видали вы, какие у нас яблони в этом году уродились? А в теплицах — шпинат да укроп, что ни день, то новый урожай…

Проверяльщик, явно польщённый вниманием такой статной и разумной женщины, приподнял шляпу и последовал за ней. Его осанка уже не казалась столь напряжённой, а взгляд утратил прежнюю подозрительность. Он даже слегка улыбнулся, когда Груня с пафосом начала рассказывать о том, как мы «по заветам святых отцов» устраиваем жизнь в имении.

— Ну, Груня… — прошептала Саша мне на ухо, когда мы с ней отвернулись. И рассмеялась, прикрыв рот ладонью. — Она его сейчас так «святым попечением» завалит, что он к обеду забудет, зачем приехал.

Я невольно улыбнулась в ответ, чувствуя, как напряжение последних часов понемногу отпускает.