ГЛАВА 27

Утром Груня разбудила меня еще до рассвета. Мы вышли из гостиницы через полчаса. Нас уже ждали... Весь багаж уже погрузили и хмурые возницы в тяжелых тулупах замерли на козлах, ожидая отправки. В карете было довольно тепло, между скамейками, в проходе стояла большая жаровня с раскаленными углями, которые давали и свет, и тепло.

Я вползла внутрь и плюхнулась на теплое сиденье, заботливо крытое пуховой шалью. Не иначе Груня постаралась. Я привалилась боком к стене кареты и закрыла глаза... Мысли с трудом ворочались в сонной голове.

Не знаю, сколько сейчас время, я спала на ходу с самого подъема и даже не посмотрела на часы. Но по моим ощущения часов пять или шесть. Как раз когда самый сон. Интересно, во сколько встали возницы, ведь им нужно было время, чтобы запрячь лошадей, потом приехать к гостинице, загрузиться...

Груня забралась в карету следом за мной, и пока я пыталась ворочать неподъемными мыслями, чем-то шуршала, устраиваясь на противоположной скамейке. Почти сразу мы тронулись и карета мерно закачалась, убаюкивая меня еще больше.

- Завтракать будете? - голос Груни звучал так бодро, что захотелось ее прибить.

- Нет, - пробормотала я еле слышно, - позже. Сейчас я хочу спать...

- Я пирогов взяла с пылу с жару, - заявила она. - Поели бы, госпожа, пока горячие-то. И взвар остынет...

Когда она заговорила про пироги, извилины шевельнулись и выдали еще одну новую мысль: выходит кухарка поднялась еще раньше возниц. Ведь ему надо было и тесто замесить, и дождаться пока поднимется, и начинку приготовить, и слепить, и испечь...

Кухарка...

Кухарка...

Точно!

От всплеска адреналина я проснулась сразу же. Вытаращилась на Груню и выпалила:

- Мы забыли Петрушку с Марусей!

Сиделка смотрела на меня удивленно.

- Да, с чего забыли-то? В возках они сидят.

- Ты их видела? - вспыхнувшая паника улеглась, и я расслабленно откинулась на спинку скамейки.

- Конечно, видела, Лариса Дмитриевна. Петрушка поди под ногами без конца путался, грузиться не давал. - Проворчала Груня. Но я чувствовала, ее ворчание скорее привычка, а не злость на шустрого мальчишку в старом зипунишке и картузом на оттопыренных ушах.

Адреналин вновь плеснул по венам. Я вскочила.

- Они же замерзнут! - выпалила я. - Надо посадить их сюда, в карету...

В этот раз Груня ответила не сразу. Она тяжело вздохнула, выдержала паузу и только потом заговорила. Очень медленно, тщательно подбирая слова.

- Никак я вас не пойму, госпожа... Иногда вы ведете себя так точно так же, как любой разумный человек вашего окружения. Ваше безумие становится почти незаметным, прорываясь короткими вспышками совсем небольших странностей. И скорее придает вам шарма, чем портит. Но иногда, вот как сейчас, вы шокируете даже меня. А я, Лариса Дмитриевна, всякое в жизни повидала. И с топорами на меня кидались. И задушить пытались. И зарезать. Да, хоть бабка ваша... Сколько раз она меня убить пыталась, не счесть. Но еще никогда я не видела, чтоб безумие другой стороной поворачивалось. Чтоб не ярость, а излишнее милосердие разум туманили... Никогда такого я не видела...

Она говорила, а я злилась. И когда Груня закончила свою речь, выпалила:

- Так может вам пора признать, что я не псих?! - И поправилась, побоявшись, что она не поймет незнакомое слово. - Не безумная?!

Сиделка покачала головой:

- Приглашать в карету кухарку с сыном — чистое безумие, госпожа... И ничего с ними не случится. Они с собой тулуп отцовский притащили. Завернуться и даже не озябнут за полдня-то. Не зима же...

Злость испарилась, оставив после себя досаду. Опять эта разница в менталитетах между моей прошлой жизнью и этой. Я, наверное, уже никогда не привыкну к совершенно новым границам нормы и столь жесткой субординации в отношения с людьми.

- Я всего лишь испугалась, что вместо кухарки мы привезем в поместье сосульку, - буркнула я недовольно. - И тогда придется, Груня, нам с тобой по очереди вставать к плите.

- Ох, Лариса Дмитриевна... Надо был вам успокоительный отвар в дорогу заварить. Сейчас бы пригодился-то... Ну, какая же плита, госпожа?

Я мысленно чертыхнулась. Вот ведь... бестолочь... Ну, да, какая же плита может быть?! Я же дворянка! Это мне не по статусу. Уверена, моя матушка скорее умерла бы с голоду, чем встала к плите, чтобы сварить себе кашу.

Хотя я впервые подумала об этом с другой стороны. И поняла: мне плевать. Плевать на то, что я совершенно не вписываюсь в новый мир. И, скорее всего, никогда не впишусь. Но я не стану подыхать от голода только потому, что приготовить себе еду ниже моего достоинства. Если такое может запятнать мою репутацию, то зачем она мне, вообще, нужна?

И потом... Я ведь радовалась отъезду из родительского дома в глухое поместье как раз потому, что могу там быть собой и не притворяться. Так зачем тянуть? Надо начинать сейчас. И привстав со скамьи изо всех сил застучала по стенке кареты со стороны возницы:

- Эй! Стой! Стой, говорю...

А когда катера остановилась, выскочила на улицу и помчалась назад... К груженым телегам, которые тащились позади нас.

- Маруся! Петрушка! - кричала я. - Маруся!

- Туточки мы, барыня, - огромный тюк рядом со мной шевельнулся, заставляя меня вздрогнуть от укола страха. И из огромного тулупа, показалась голова Маруси, замотанная в платок.

- Идем, - приказала я ей и махнула рукой, показывая куда.

Она испуганно вытаращилась... Но тем не менее, послушно, хотя и медленно вылезла из-под тулупа... На ней не было ничего, кроме шали, хотя вчера я видела на ней пусть и очень старое, но пальто...

- Где твоя одежда?! - нахмурилась я.

- Выменяла, барыня, - прошептала Маруся, стоя у возка и опустив глаза в пол. - На хлеб и сало... Иначе мы с Петрушкой не доедем...

Я выпустила воздух сквозь зубы... Да, злилась. Страшно злилась. Но не на нее, а на себя. Почему сразу не дала денег? Почему не подумала, что у несчастной Маруси в кармане всего одна копейка, которую я вчера заплатила Петрушке? Мне пора научиться видеть этот мир без прикрас. Таким, какой он есть.