ГЛАВА 28

Маруся приняла мою злость на своей счет. Она как будто бы съежилась, стараясь стать еще меньше. Уже потом, когда успокоилась и пришла в себя, поняла. Она была готова даже к тому, что я ее ударю... Она, наверное, даже ждала этого, потому что привыкла, что ярость хозяева всегда вымещают на тех, кто не может ответить.

- Идем со мной, - повторила. И кивнув на замершего под шкурой Петрушку, добавила, - и сына бери.

И тут случилось то, что потом много лет снилось мне и заставляло просыпаться от чувства жгучего, до слез, стыда. Маруся никуда не пошла. Она рухнула на колени и протянув ко мне руки, взмолилась, мгновенно разрыдавшись:

- Не губите сына, барыня-матушка! Не губите дитя невинное! Со мной что вам угодно делайте, хоть плетьми запорите, хоть посередь дороги бросьте, а мальчика мово, молю, пожалейте... А он вам до самой старости верой и правдой служить станет. И о больше милости просить не будет...

Она причитала и причитала. А смотрела на нее и ничего не говорила... Остолбенела просто. Растерялась настолько, что не знала, что делать... Груня вылезла из кареты и, стоя у откидной лесенки смотрела в нашу сторону. И на помощь мне, как обычно делала, не спешила.

Петрушка громко, навзрыд рыдал под своим тулупом.

Спина возницы, сидевшего на козлах этого возка окаменела. Я чувствовала, он не дышал все это время. Как и другой возница... Тот, что правил следующим возком... Он смотрел сквозь нас стеклянным взглядом и тоже не дышал. Только вожжи в его руках мелко дрожали.

Мой ступор продолжался, казалось, вечность. А потом резко, будто кто-то невидимый нажал на плечи, я присела рядом с Марусей и вцепилась в нее. Тряхнула...

- Да, что ты такое говоришь! - кричала я шепотом, выдавливая слова из пережатого в спазмах горла. Маруся сразу перестала причитать, но завыла волком, глядя вокруг обезумевшим взглядом...

Я поняла, она меня не слышит. И сделал единственное, что пришло мне в голову. Силой подняла на ноги, обняла бедняжку и прижала к себе.

- Тише.. тише.. Не обижу я ни Петрушку, ни тебя...

Марусю удалось успокоить не сразу. И не до конца. Я просто потеряла терпение...

В карету я вела Марусю практически силой. Она тоненько подвывала, но шла. Правда, с таким видом, будто я тащила ее на эшафот. Она так и не поверила мне, что я не собираюсь делать с ней ничего плохого.

И Петрушка, глядя на мать, тоже плакал, кричал и кусался, как маленький звереныш, когда возница, у которого я потребовала помочь мне, донес мальчишку на руках и сунул в распахнутую дверцу с таким видом, словно я баба Яга. И это не карета, а печь. И я собираюсь зажарить мальчишку и съесть. А потом непременно закусить всеми остальными.

Может быть, все думали, что мы с Груней расчленим их прямо в карете?

- Вот и все, - мрачно заявила я вознице, неловко топтавшемуся у лестницы. - Теперь поехали...

Рывком поднялась на верхнюю ступеньку, влезла в темное, влажное от слез нутро кареты, в котором на меня уставились три пары глаз. Причем если две пары были напуганы без всякой меры, то третья пара смотрела скорее с легкой укоризной и выражением: «А я предупреждала, что это плохая идея».

Да, я уже пожалела, что решила посадить Марусю и Петрушку в карету. Пусть бы ехали под своим тулупом. Ну, правда, же не зима на дворе. Не замерзли бы. Зато удалось бы избежать дурацкого «концерта» с непонятной концепцией.

И в карете было бы гораздо свежее... Да, когда мои невольные попутчики согрелись и оттаяли, стало понятно, что им не мешало бы принять ванну. Нет, они не воняли, как бомжи, да и одежда у обоих была достаточно чистая. Но легкий запашок все равно присутствовал.

До поместья мы доехали час через три. Петрушка с Марусей уже успокоились и не сжимались в ужасе каждый раз, когда мой взгляд ненароком касался их. Мы так и не позавтракали, потому что сначала мне кусок в горло не лез из-за потраченных нервов, а потом из-за витающих внутри ароматов. Остальные тоже не выразили желания поесть пироги и запить их взваром.

Поэтому, когда карета остановилась, и кучер громко закричал:

- Приехали! Открывай ворота!

Я обрадовалась. И не стала ждать, когда мы заедем во двор: распахнула дверцу кареты и спрыгнула на землю. Мне не терпелось увидеть свой новый дом.

И мое любопытство было вознаграждено. Я увидела его во всей красе.

Вся усадьба располагалась на высоком берегу небольшой речушки. Когда-то территория была огорожена высокой деревянной стеной из бревен, как старинные крепости в учебниках истории. Ведь поместье совсем недалеко от границы, и тот мой предок, который его строил, позаботился, чтобы набеги тартарских войск не могли навредить слишком сильно.

Сейчас защитной стены уже не осталось, только дорогу перегораживали огромные ворота под треугольной крышей. Они привели меня в восторг. Я не удержалась и потрогала ладонью деревянную поверхность: тепло и чуточку шершаво. Я ничего не понимаю в дереве, и способна только отличить сосну или ель от березы, и то только тогда, когда они растут. Но, с первого прикосновения к дереву, у меня появилась уверенность, что это самый настоящий дуб.

Правда, потом, через несколько лет, я узнала, что ошиблась. Мой пра-пра-прадед использовал для строительства лиственницу, которую привез из набегов в Тартарию... Он был очень воинственный старикан.

Возница легко спрыгнул с козел и со всей дури ударил по деревянным створкам. И заорал:

- Э-Эй! Есть кто?! Открывай!

Когда за воротами кто-то загремел засовами, у меня дыхание перехватило. Еще немного и я буду дома.