ГЛАВА 76

Следующие несколько дней мы жили в режиме бесконечной гонки.

Саша с утра до ночи корпела над документами для школы: составляла прошения, собирала документы и переписывала их, делая копии, писала письма в саратовские церкви с просьбой прикрепить к нашей школе священника, который бы два-три раза в неделю приезжал и проводил уроки Закона Божьего для детей, вела переписку с учителями, уговаривая присоединиться к её замыслу. Её стол в гостиной утопал в бумагах, а чернила на пальцах не смывались даже к вечеру.

Алёша готовился к открытию лавки: закупал необходимое оборудование, монтировал прилавки и одновременно искал приказчика, который поверил бы, что юный дворянин способен не только к государственной службе, но и к торговле. Пока ему не везло и попадались только такие кандидаты, которых Алёша называл хитрыми тараканами. А всё потому, что каждый из них был уверен: барчук забавляется, откроет лавку и свалит, оставив приказчика заправлять всем, начиная от зарабатывания денег и заканчивая их тратой на себя любимого.

— Они так бессовестно врут, — жаловался он нам за ужином. — Уверяют, что под их управлением лавка принесёт мне баснословные барыши. Но смотрят на меня снисходительно, будто я несмышлёный ребёнок.

Если не считать найма приказчика, подготовка к открытию лавки вышла на финишную прямую. Все украшения были готовы, а Варвара уже отработала рецепты нашей фирменной молочной продукции и готова была начать выпуск свежего творога, сливок и масла в любой момент.

А я с рассвета до заката пропадала в полях. Потому что Саша оказалась права: нашествие кузек грозило уничтожить весь урожай.

Правда, убедить мужиков отказаться от молебна и взяться за спасение полей от вредителей удалось не сразу.

На моё предложение обработать поля природными инсектицидами мужики, которых я собрала на следующее утро после возвращения из Саратова, только покачали головами и повздыхали:

— Это кара небесная… Молебен надо служить, а не суетиться.

Я стояла посреди двора, окружённая хмурыми лицами, и чувствовала, как закипает внутри ярость.

— Молебен не остановит жуков! — резко бросила я. — А я предлагаю реальную возможность сохранить урожай. И не забывайте: по договору аренды вы должны делать всё, что я говорю…

Тишина повисла тяжёлая, почти осязаемая. Я ощутила, как с каждым мгновением мужики отдаляются от меня, словно между нами прямо сейчас расширяется огромная трещина. Ещё немного — и мы окажемся так далеко друг от друга, что потом невозможно будет докричаться до противоположной стороны.

— Каждый, кто пойдёт за мной, получит по рублю, когда мы закончим, — хмуро добавила я, надеясь, что хотя бы это сработает.

Кто-то хмыкнул:

— Всё равно не поможет! Молебен надо заказывать.

— Хорошо, — отрезала я. — Если придёте все, то я ещё закажу молебен за свой счёт, когда мы закончим.

На следующее утро у ворот поместья толпились не только мужики, но и их жёны, подростки, даже старики с кошёлками для сбора жуков. Рубль, подкреплённый молитвой, оказался убедительнее просто молитв.

Однако, когда мы вышли на поля, я поняла: проблема куда страшнее, чем я представляла. На колосьях висели гроздья кузек. Проклятые жуки жрали моё зерно и размножались, размножались и жрали моё зерно ещё больше.

Бордосская смесь, на которую я так надеялась, показала себя слабо. Парижскую зелень и лондонский пурпур я использовать не хотела, слишком ядовиты, слишком рискованно для людей и почвы. Оставался один путь: ручной труд и традиционные средства.

На рассвете, когда жуки ещё сонно цепляются за колосья, мы шли по полям с вёдрами, наполненными керосином. Стряхивали вредителей прямо в ядовитую жидкость, хруст под пальцами и резкий запах стали нашими постоянными спутниками.

Потом варили адскую смесь в больших котлах: настой полыни и вонючее мыло из щёлока и конопляного масла. Остывший раствор заливали в бочки и везли на поля. Там макали в них веники и размашисто разбрызгивали по посевам. Запах стоял такой, что слёзы наворачивались даже у самых стойких. Потом прямо по влажным от настоя колосьям рассыпали табачную пыль, она прилипала, создавая барьер, который жуки не решались пересечь.

Работа была адской. Спины гнулись от усталости, руки покрывались царапинами и волдырями от едких настоев, одежда пропитывалась потом и запахами полыни. Мы остановили все стройки, мобилизовали женщин и детей старше семи лет. Но в день получалось обработать не больше десяти десятин пшеницы, а всего её было шестьдесят.

Рожь, овёс и ячмень защитили проще: вдоль краёв полей пропахали глубокие борозды и залили их керосином. Это создало барьер, который останавливал часть вредителей. Мы надеялись, что после них останется хоть что-то, потому что сил на обработку всех зерновых просто не хватало.

Через шесть дней мы валились с ног. Одежда превратилась в грязные лохмотья, ладони были в трещинах, а глаза красные от недосыпа. Но когда я прошла по полям, проверяя результат, сердце сжалось от облегчения: колосья стояли крепкие, нетронутые, воздух пах полынью, а на лицах крестьян впервые за долгое время появилась улыбка.

— Выходит, полынь не слабее молитвы, — усмехнулся один из мужиков, вытирая пот со лба.

— И полынь, — ответила я. — И общая работа.

Он кивнул, не споря.

А молебен я всё же заказала. Обещала же.

Бордоскую жидкость, кстати, мы использовал осенью, когда взялись за восстановление сада. И она показала себя очень хорошо: деревья и кустарники избавились от парши.