ГЛАВА 96

Для соревнований выбрали два одинаковых поля по соседству, чтобы потом никто не говорил, что соперники мошенничали.

Мужики азартно похохатывали, перекликаясь друг с другом и тыча кончиками кос в сторону спокойного и невозмутимого немца, который в сотый раз проверял свою «механизму». Степан расставил косцов вдоль кромки поля, взяв на себя первый и самый трудный проход.

— Все готовы?! — крикнула я громко.

Мужики радостно грянули своё «да!», заулюлюкали и засвистели.

Немец неодобрительно покосился на них, тяжело вздохнул и кивнул…

Если бы я не знала предмета спора, то сказала бы, что первые абсолютно уверены в своей победе, а второй — в поражении. Но я-то знала, что прогресс неумолим. И лучше не бежать от него, а сесть на самый гребень волны и лететь впереди всех.

Я подняла руку, набрала в грудь побольше воздуха и закричала:

— Начали!

И отпустила руку вниз, давая отмашку.

Надо отдать должное моим мужикам: крики и вопли стихли сразу. Степан взмахнул косой и мощным, но плавным движением скосил полосу шириной метра полтора. Он шёл, задавая темп:

— Вжух! Вжух! Вжух! — ровно и чётко, как метроном.

Через несколько шагов вступил второй косарь, подхватывая мелодию, потом третий, четвёртый… Зрелище выглядело прекрасным и завораживающим. Десять человек работали как одно целое. К тому времени, как десятый косарь вступил на полосу, Степан уже добрался до конца поля. И не стал ждать, когда остальные дойдут до края: вскинул косу на плечо и рванул назад, чтобы не терять время. Он даже точил лезвие прямо на ходу.

Немец же совсем не прибавил ходу по сравнению с пробным проходом. Он так же не спеша правил лошадьми, безмятежно глядя вдаль и размышляя о чём-то своём. Его, казалось, не трогало, что мужики легко вырвались вперёд…

А вот я забеспокоилась. Если так дальше пойдёт, то «Джон Дир» проиграет почти всухую! Мужики скосят поле быстрее, чем жатка дойдёт до середины.

Но потом я стала замечать кое-что другое. За жаткой бабы шли, смеясь и подшучивая. Они подхватывали выпадавшие из жатки пучки и легко связывали из них ровные и аккуратные снопы. Они не торопились, не шумели, не спорили. Каждая из них чётко знала свою очередь, и со стороны их работа выглядела довольно свободной, без напряжения.

А вот у косарей ситуация была совершенно другой. Когда Степан прошёл первый проход, на поле высыпала толпа женщин, детей и стариков. Несколько человек разгребали валки, сложенные косарями, граблями, выправляя направление стеблей. Большая часть помощниц брала снопы, отделяя пучки от непрерывного валка, и связывала снопы. Оставшиеся — чаще всего это были старики и дети — таскали снопы, расставляя их кучками по пять-шесть штук.

У каждой женщины было своё представление об идеальной толщине снопа, и то тут, то там вспыхивали споры о том, что товарки ленятся и вяжут слишком тощие снопы, которые не стоят, а валятся.

Я отвлеклась от косарей, разглядывая работу вязальщиц, и не заметила, в какой момент ситуация с косарями изменилась. А всё потому, что мужики стали уставать.

Через пару часов непрерывной работы Степан не побежал к краю поля — он крикнул что-то своим и направился к разложенной на полянке снеди, чтобы перекусить. Оно и понятно: такая адская работа забирает адски много сил. Превосходство косарей было таким, что они не торопились возвращаться к работе, давая отдых уставшим телам. Они смеялись и радовались предстоящей победе.

А жатка меж тем по-прежнему стрекотала ровно и спокойно… Немец по-прежнему сидел на козлах и смотрел вдаль, о чём-то мечтая. Он уже пару раз останавливался на краю поля, чтобы подмастерье прокапал маслёнкой по самым важным узлам. За это время он успел хлебнуть кофе из своей походной фляжки и перекусить бутербродом.

Когда косари снова вышли в поле, их преимущество уже не было таким значительным, как в самом начале. И с каждым новым часом становилось всё меньше и меньше.

Мужики устали, их мышцы забились, на ладонях появились кровавые мозоли. Замах слегка уменьшился, а вместо пяди, как утром, их косы стали захватывать и срезать узкую полосу в половину пяди. Получилось, что, чтобы пройти поле от начала до конца, им следовало взмахнуть косой в два раза больше, чем утром. И это ещё больше усиливало их усталость.

К обеду мужики, которые тем не менее всё ещё были впереди жатки, уже не смеялись. Они хмуро поглядывали в сторону «немчуры». Жатка по-прежнему стрекотала ровно и спокойно, без перерыва. А немец, казалось, устал от того, что приходилось слишком долго сидеть на одном месте. Он даже стал изредка вставать и править жаткой, как колесницей, чтобы дать отдохнуть пятой точке.

Обед прошёл в молчании. Мужики хлебали кулеш, который приготовили в огромных котлах стряпухи, заедая хлебом, варёными яйцами и зелёным луком. Над полем стоял только стук деревянных ложек да тяжёлый дух распаренного зерна и чеснока.

А немцам я велела принести нашего сыра, нарезанную колбасу и горячий кофе из собственных запасов. Накрытой для них «поляны» немецкий мастер удивился, пожалуй, ещё больше, чем предложению устроить соревнование. Но отказываться не стал. Они с Генрихом присели на травку, собрали по огромному бутерброду, разлили кофе в большие чашки и неспешно принялись за трапезу.

Мастер взял ломтик сыра — желтоватый, с мелкими глазками и мягком сливочно-ореховым ароматом. Он долго разглядывал его на свету, словно деталь от жатки, потом откусил, прикрыл глаза и медленно прожевал.

— Этот сыр… — он замялся, подбирая слова. — Это есть очень хороший работ. Русский делать масло, делать творог, но такой сыр…

Я чуть улыбнулась, глядя, как Генрих, подмастерье, с жадностью тянется за вторым бутербродом.

— У меня своя сыроварня, и мастерица из школы Верещагина. И лавка на Московской в Саратове.

Немец одобрительно кивнул и отпил кофе. Аромат зёрен смешивался с запахом подсыхающего сена, создавая иллюзию покоя.

— Лавка — это гут, — поднял палец немец. — Но молоко капризный. Чтобы сыр быть твёрдый, нужно много жирный сливка. Мы в колонии много терять, пока ждать, когда молоко само дать сливка. Оно киснуть, кода жарко…

Он замолчал, глядя на свою жатку, а потом, словно решившись доверить мне большую тайну, подался вперёд:

— Я слышать, в Европа придумать один штука… Механизма. Она крутится быстро, как колесо, и разделять молоко в один миг. Не надо ждать.

Я спокойно поправила выбившуюся прядь волос и задумалась. Что-то такое я помнила… В будущем. Но я не знала, что он уже есть.

— Вы имеете в виду сепаратор?

На мгновение повисла такая тишина, что стало слышно, как шуршит кузнечик в траве. Немец замер с чашкой в руке. Его глаза, до этого спокойные и чуть покровительственные, округлились.

— Се-па-ра-тор? — по слогам повторил он, будто пробуя слово на вкус. — Вы… вы знать это имя?

Племянник и вовсе перестал жевать, переводя взгляд с мастера на меня и обратно.

— Читала в газете «Скотоводство», — соврала я, мысленно чертыхаясь. Не подумала, что от изобретения до известности и популярности может пройти много времени. Но теперь отступать было нельзя. — Там писали, что этот аппарат повышает выход сливок. Как вы считаете, мастер, если мы закажем такую машину, вы сможете её наладить?