Глава 19 · Ты справишься

Девочка спала, раскинув руки в стороны, и выглядела такой милой и беззаботной, что мне стало жалко ее будить, нарушать эту идиллию. Темные волосы растрепались по подушке, щеки порозовели.

Но солнце уже поднялось достаточно высоко, проникая через неплотно задернутые шторы, и позолотило край кровати — пора было будить кроху.

Я присела на край кровати, и матрас тихо заскрипел под моим весом. Осторожно погладила дочку по волосам, перебирая шелковистые пряди.

— Солнышко, — позвала я тихо, стараясь не испугать ее резким пробуждением, — пора просыпаться. День уже начался.

Аника заворочалась, сморщив носик недовольно, но глаза не открыла, пытаясь удержать сон.

— Милая, вставай, — я наклонилась и поцеловала ее в лобик. — Птички уже поют, а ты все спишь. Скоро солнце заберется прямо в твою комнату и скушает все твои сны.

Ее глазки медленно открылись, моргая от яркого света, и девочка сонно улыбнулась мне, потягиваясь как котенок:

— Мамочка…

— Доброе утро, моя хорошая, — я помогла ей сесть, подложив под спину подушку, и обняла, прижимая к себе. — Как спалось? Снились хорошие сны?

— Хорошие, — Аника зевнула, прикрыв ротик ладошкой. — Мне снился большой-большой кораблик из наших книжек. А ты куда ходила? Я проснулась, тебя нет.

Почувствовала укол вины — ребенок проснулся и искал меня, а все из-за этих чешуйчатых! Ух, какой у меня к ним список претензий!

— Мне нужно было решить кое-какие дела, важные дела, — уклончиво ответила я, не желая пугать ребенка рассказами о драконах и воинах, о том, что наше поместье превратилось в военный лагерь. — Но теперь я здесь, вся твоя. Пойдем умоемся?

* * *

Процесс утренних умывашек Аники занял добрых двадцать минут, а может, и больше — время текло странно, то замедляясь, то ускоряясь.

Я помогла ей умыться водой из этого странного бака, причесала волнистые волосы, которые упрямо путались и не хотели слушаться гребня, заплела две косички с белыми лентами, которые нашла в сундучке с детскими вещами. Затем мы выбрали платьице — на этот раз бледно-голубое, с белыми оборками по подолу и крошечными пуговками.

— Какая же ты красавица! — восхитилась я, когда дочка покрутилась перед зеркалом, разглядывая себя с серьезным видом.

Она засмеялась, и этот звук согрел мое сердце, прогнал остатки тревоги, которая сидела в груди с самого рассвета.

Держась за руки, мы спустились вниз по широкой лестнице, вернее — я спускалась, а Аника прыгала через ступеньки, смеясь. Я уже собиралась свернуть к кухне, намереваясь усадить дочку за стол прямо там, когда заметила, что в столовой накрыт стол — скатерть с вышивкой, тарелки, чашки, даже небольшой букет полевых цветов в глиняном кувшине.

Фания стояла у окна, поправляя салфетку на тарелке, и на ее лице было выражение сосредоточенности, будто она готовилась к приему королевы. Увидев нас, она присела в легком реверансе, разглаживая передник. Вдруг вспомнилось, что она была личной служанкой мамы Микэль, а значит явно была в светском обществе. Ох, непроста она.

— Для юной госпожи, — объявила она торжественно, указывая на стул во главе стола.

Я удивленно приподняла брови, помогая Анике забраться на высокое сиденье и подкладывая под нее подушку с диванчика у стены, чтобы она могла дотянуться до столешницы.

— Фания, ты не должна была тратить на это время… — начала я, но кухарка перебила меня, и в ее голосе прозвучала сталь, которую я раньше не замечала:

— Это вы, госпожа, у нас своевольная, едите на кухне, как простая служка. — В ее голосе не было осуждения, скорее… наставление? Мягкое, но настойчивое. — Так нельзя. Девочке вашей нужно кровь осознать и воспитание получить, чтобы потом она смогла вашей преемницей по характеру стать, а не просто титул носить. А иначе будет просто неженкой, которую первый встречный обманет и обдерет как веточку жилисаны.

Я моргнула, переваривая сказанное, пытаясь уловить смысл за незнакомыми формулировками. Кровь осознать? Воспитание получить? Что это вообще значит?

Честно говоря, я понятия не имела. В моем мире детей не учили «осознавать кровь» — их учили читать, писать, считать, развивали таланты, водили на музыку и танцы, учили иностранным языкам. А здесь, судя по всему, были свои правила, своя система ценностей, которую мне еще предстояло понять.

Потому пока что пожала плечами, пробуя первую ложку медовой каши, принимая факт своего невежества с тем же спокойствием, с которым когда-то принимала неудачи в работе — да, не знаю, но научусь:

— Я ничегошеньки не понимаю в детях, Фания, не готовила меня жизнь стать матерью. И в том, как их воспитывают, мамы рядом со мной нет, как ты помнишь. Всегда делала так, как могла. Придется разобраться, чтобы меня не тыкали все как и что делать, как провинившуюся «служку».

Кухарка одобрительно кивнула, и на ее лице промелькнуло что-то похожее на уважение:

— И я помогу, если позволите. У меня самой трое детей, всех подняла.

Она повернулась, собираясь уйти на кухню, но я окликнула ее:

— Фания, а твои дети… они где сейчас?

Женщина замерла, и спина ее напряглась. Когда она обернулась, лицо ее было спокойным, но глаза… в глазах была боль, старая.

— Старший сын служит в королевской армии, госпожа. Уже восемь лет как. Средние два сыночка пока голубок своих не нашли, с академии столичной вернулись, помочь хотят пока мне. Их и оставила за хозяев в доме. А младшенькая… — голос дрогнул, — младшенькая умерла, загрызли рвары в Темногорье. Пару лет назад то было, ей было всего пять годков.

Я почувствовала, как сердце сжалось от сочувствия.

— Мне очень жаль, Фания.

— Все мы под Богами ходим, госпожа, — она махнула рукой, отгоняя воспоминания. — Живые должны жить. А теперь извините, нужно обед доварить, а то выкипит.

Она быстро вышла из столовой, и я осталась сидеть, глядя ей вслед. Вот так. Просто и страшно. Потеряла ребенка, мужа, и живет дальше, работает, улыбается. Какая же сила нужна для этого?

Я повернулась к Анике, которая уже вовсю орудовала ложкой над тарелкой с кашей, размазывая ее по краям и напевая что-то себе под нос.

Наклонилась и поцеловала ее в макушку:

— Кушай хорошо, солнышко. Я отойду ненадолго, мне нужно встретиться с одной девушкой, которая, возможно, станет твоей нянюшкой. Вы с ней хорошо проведете время, поиграете. И вечером мы еще побудем вместе.

Аника кивнула, но в ее глазах мелькнула грусть, тень разочарования, и я ощутила себя самой ужасной матерью в мире.

Ребенку нужно внимание. Постоянное, а не урывками между делами. Не «скоро вернусь», а «я здесь, я с тобой, я никуда не уйду».

Но как? Как совместить это с тысячей дел, которые сваливаются на меня каждый час?

По дороге в кабинет я мысленно отметила еще один пункт в растущий список задач: нужно придумать, чем занять Анику.

Игрушки, книги, может быть, найти других детей для игр? И вообще, есть тут что-то вроде школы? Или домашнее образование? Нужно будет выяснить.

Добавить в список!

* * *

В кабинете было прохладно — я забыла закрыть дверь на террасу вчера вечером, и утренний ветерок гулял по комнате, шевеля бумаги на столе и заставляя занавески трепетать.

Солнечный свет играл бликами на морской глади за окном, и волны накатывали на берег, оставляя белую пену на скалистых уступах и более пологом песчаном крае. Где-то вдалеке кричали чайки, а ветер приносил соленый запах моря, смешанный с ароматом то ли поздней осени, то ли странной ранней зимы.

Я прикрыла дверь, оставив небольшую щель — все равно было душно от за столько лет застоявшегося воздуха. Затем опустилась в кресло и откинулась на спинку, наблюдая за танцем света на воде. Гипнотизирующее зрелище, успокаивающее.

Вместо валерьянки, ага. Нынче — фармация прошла мимо нас.

За окном, чуть левее, виднелся край военного лагеря. Палатки, флаги, массивные фигуры солдат, снующих туда-сюда. И где-то там, среди них, — дракон. Огромный, черный, смертоносный. И его хозяин — генерал со странными глазами, то штормовыми, то золотыми.

Я потерла лоб, отчетливо ощущая, как начинается головная боль.

Стук в дверь заставил меня обернуться, выдернул из задумчивости.

— Входи, Мара.

Девушка вошла робко, словно боялась, что пол под ней провалится, прикрыв за собой дверь так тихо, что я едва услышала щелчок. Руки ее нервно теребили край рукавов, перебирая ткань, а на лице было написано плохо скрываемое беспокойство. Она явно провела последние полчаса, накручивая себя и придумывая, за что же ее будут ругать.

— Садись, пожалуйста, — я указала на стул напротив стола, стараясь говорить мягко, чтобы не усиливать ее страх.

Мара села на самый краешек стула, выпрямив спину так, будто проглотила кочергу, и сложив руки на коленях. Такая правильная, такая испуганная, готовая в любой момент вскочить и убежать. Ну, неужто я такой прямо зверь⁈

Помолчала, наблюдая за девушкой, давая ей время успокоиться. Потом повернулась к окну, глядя на море, чтобы она могла немного расслабиться без моего прямого взгляда.

— Мара, — начала я, не оборачиваясь, — ты любишь детей, верно? Я видела вчера, как ты играла с Аникой, как была заботлива с ней.

— Да, барыня, — ответила она тихо, почти шепотом. — Очень люблю. У меня младшенькие же, я за ними ухаживала, пока мама работала.

— Зови меня Микэль, — попросила я, наконец поворачиваясь к ней и ловя ее взгляд напрямую.

Девушка растерянно моргнула, и на лице ее отразилось удивление, граничащее с шоком:

— Хорошо, госпожа Микэль.

— Мара! — я не выдержала, покачав головой и почти рассмеявшись. — Нам с тобой предстоит очень тесно общаться. Постоянно, каждый день. Я ненамного старше тебя, — кстати, а сколько мне⁈ — Тебе сколько?

— Двадцать, госпожа… Микэль, — она запнулась на имени, будто оно застряло в горле.

— Вот видишь. Всего пару лет разницы, — я надеялась, что не несла сейчас чушь! — Это не пропасть. И твое положение, конечно, ниже моего по статусу, но я хочу, чтобы ты чувствовала себя комфортно, а не дрожала каждый раз, когда я зову тебя.

— Но ваше положение явно выше, — возразила она осторожно, и в голосе прозвучала растерянность. — Вы баронесса. А я просто… служанка из деревни.

— Считай это личной дурью барыни, — отмахнулась я, и на губах моих появилась улыбка. А что, если мне не быть такой, какой положено, а я явно не впишусь, — то могу сойти за «это та, с чудинкой». — У меня свои мысли в голове. Одна из них — неприязнь к излишней чопорности. Так что потерпи уж мои причуды.

Мара замялась, кусая губу, но потом кивнула, и на лице ее промелькнула робкая улыбка:

— Хорошо… Микэль. Я постараюсь.

— Отлично! — я откинулась на спинку кресла, довольная этой маленькой победой. — Если с этим мы разобрались, то вот что я готова тебе предложить.

Я замолчала, внимательно глядя на девушку, собираясь с мыслями и подбирая слова. Мара напряглась, ожидая продолжения, и руки ее сжались на коленях так сильно, что костяшки побелели.

— Мне сейчас предстоит очень много задач и работы, — продолжила я медленно, отчеканивая каждое слово. — Поместье нужно восстановить, найти работников, наладить хозяйство, разобраться с финансами. Та же поездка в город завтра — я, конечно, возьму с собой дочку, потому что не хочу оставлять ее одну — если ты видела, что за дурдом творится на нашем заднем дворе, то понимаешь меня. Но мое внимание в городе будет сконцентрировано на делах, на переговорах, на покупках. И в обычной жизни мне предстоит вложиться и временем, и силами, и бюджетом в поместье. А Аника… — я вздохнула, — Аника нуждается во внимании. Постоянном, а не урывками. Ты понимаешь, о чем я?

Мара кивнула, задумалась, смотря на меня беспомощно, потом покачала головой, и на лице ее отразилась полная растерянность:

— Да… Не совсем, — призналась она испуганно, и голос дрогнул. — То есть я понимаю, что вы заняты, но… что вы хотите именно от меня, бар… гос… Микэль?

Я улыбнулась, стараясь выглядеть ободряюще, и подалась вперед, сложив руки на столе:

— Мара, я предлагаю тебе стать нянечкой для Аники. Официально, с жалованием и всеми полагающимися условиями.

Тишина.

Девушка сидела, раскрыв рот, глядя на меня так, будто я только что объявила, что завтра улетаю на Луну, которой тут не было, или превращаюсь в дракона. Ее глаза округлились до размера блюдец, щеки порозовели, покрылись румянцем, а руки задрожали на коленях. Она часто заморгала, и я увидела, как в глазах ее заблестели слезы.

— Гос… Микэль… — выдохнула она, и голос сорвался. — Вы… Вы серьезно? Это не шутка?

— Абсолютно серьезно, — кивнула я, и улыбка стала шире. — Предлагаю тебе за эту работу сорок серебрушек в месяц, одежда, пропитание, проживание и личные нужды на мне. Оговорю такую сумму — это за безопасность Аники, внеурочную работу — мало ли что может случится, ты войдешь ко мне в круг и всегда будешь рядом. В поместье для тебя будет отдельная комната на втором этаже рядом с нами, а не у столовой внизу, свободное время по вечерам, если не будет экстренных ситуаций. Также не исключаю премии за хорошую работу, а через полгода пересмотрим жалование в сторону увеличения.

Мара молчала.

Она сидела неподвижно, и только слезы текли по щекам — тихо, беззвучно. Потом вдруг вскочила со стула, опрокинув его с грохотом, подбежала и рухнула на колени прямо передо мной у стола, хватаясь за край моего платья. Ну, приехали, здрасьте снова, я ваша тетя!

— Госпожа! Я… Я не знаю, как благодарить! Это… это больше, чем я могла мечтать! Сорок серебрушек! Я… Клянусь, клянусь всеми Богами, я буду самой лучшей нянечкой! Я буду заботиться о юной госпоже, как о родной! Я…

О Боже, дай мне сил!

— Мара! — я резко поднялась, чуть не опрокинув и свое кресло, и схватила девчонку за плечи, заставляя встать, почти силой поднимая. — Что я тебе говорила? Никаких коленопреклонений! Вставай немедленно! У тебя должно быть самоуважение, а не это… да где же гордость то у тебя!

Девушка виновато опустила глаза, но на лице ее теперь сияла радость, такая чистая, такая искренняя, что у меня защемило сердце.

Слезы все еще текли, но она улыбалась, улыбалась так широко, что, казалось, нет счастливее человека в этом странном мире.

— Простите, гос… Микэль. Я просто… Я так счастлива! Я… сорок серебрушек — это же целое состояние! Моя семья… мы сможем…

Голос сорвался, и она закрыла лицо руками, плечи затряслись.

Я обняла ее, неловко похлопывая по спине, чувствуя, как девушка прижимается ко мне и всхлипывает. Боже, что же у них тут творится, если сорок серебрушек — целое состояние? Может, я пока не понимаю валюты и предложила ей от души широкой пол милиончика?..

Да нет, исходила из зарплат других работников. Ладно, разберемся. И вас вылечим, как говорится.

— Все будет хорошо, — прошептала я, поглаживая ее по волосам. — Ты заслужила это. Ты добрая, ответственная, и я вижу, что ты уже любишь Анику. Это главное.

Мара отстранилась, вытирая слезы краем рукава, и попыталась успокоиться, делая глубокие вдохи:

— Спасибо, Микэль. Спасибо вам. Я… я не подведу. Обещаю!

— Я верю тебе, — улыбнулась ей, возвращаясь в кресло. — А сейчас иди и займись Аникой. Она закончила завтракать, и ей нужно чем-то заняться. Мне предстоит достаточно много времени потратить на слуг. Вечером встретимся внизу и обсудим, если будут проблемы или просьбы. И придумай, пожалуйста, чем можно занять ребенка — игры, прогулки, что-то такое.

Мара заверила, что все будет хорошо, что она придумает сотни игр, присела в реверансе — уже более уверенном, с поднятой головой — и буквально вылетела из кабинета, едва касаясь пола ногами, как будто за спиной у нее выросли крылья.

— Вот торопышка, — покачала я головой с улыбкой, глядя ей вслед и слушая, как девичьи шаги затихают в коридоре.

Что-то подсказывало мне, что я не ошиблась в выборе. Интуиция редко меня подводила.

А теперь… Я встала и подошла к шкафу с полками, который занимал всю стену от пола до потолка. Срочно нужны чистые листы и писчие принадлежности. Если тут есть книги учета, которые я вчера нашла, то их чем-то писали, верно? В крайнем случае — выдеру старые листы, где больше места.

Ну, невозможно же!

Я начала упорнор рыться в закрытых полках, открывая дверцы и выдвигая ящики. Старые книги в потертых кожаных обложках, свертки документов, перевязанные выцветшими лентами, запечатанные конверты с пожелтевшими печатями, счета, квитанции, какие-то бумаги на и вовсе незнакомом языке… Ага! Вот они!

На верхней полке, почти под самым потолком этого странного шкафа, обнаружился небольшой деревянный ящичек, резной, с металлическими уголками. Я встала на цыпочки и стянула его вниз, чуть не уронив себе же на голову. Внутри лежали перья — целая дюжина, от тонких до толстых, флакон чернил, запечатанный воском, а под сим творением — стопка желтой, но вполне пригодной бумаги. Рядом коробочка из шершавого материала с песком. На секунду застыла с тупым выражением лица, но потом в памяти со дна постучали — чернила пером пишутся очень жирно, а потому раньше исписанный лист сверху посыпали слоем песка для высыхания. Дааа, дела. Даже что-то типа промокашки нашлось. Маловато, конечно, но мне до завтра хватит.

Я аккуратно достала все это, отнесла к столу и разложила перед собой, освобождая место. Перо было тяжелым, с металлическим наконечником, отполированным до блеска. Не шариковая ручка, конечно, и не гелевая, но лучше, чем гусиное перо, которым, наверное, писали в этом мире тоже. Или как у них тут животина эта зовется

Вздохнула.

Я сковырнула воск с флакона чернил, открыла его — резкий запах ударил в нос, заставив поморщиться. Пробовала в школе как-то, когда бабушка привезла с деревни этот раритет побаловаться. Мда, почерк будет отличным. Ну ничего, зато никто не разберет. Шифр!

Окунула перо в густую черную жидкость, стряхнула излишек и вывела первую строку на листе, стараясь, чтобы буквы получились ровными:

«Список дел на сегодня».

И замерла, глядя на эти слова — не задумалась, как пишу, а теперь смотрела на кракозябры, которые явно не были русским языком, но в мозгу потихоньку складывались в смысл.

О языке то и не подумала.

Таки, судьба мне благоволит.

Вздохнула еще раз. Потому что список этот грозился стать бесконечным. Потому что дел было столько, что хватило бы на месяц, а не на день.

Макнула перо в чернила снова, и принялась писать, выводя пункт за пунктом:

1. Встреча с экономкой — узнать о потенциальных работниках, уволить?

2. Поездка в город — найм работников? Закупка провизии, списки???

3. Встреча с Пиртом — оценка ремонта! (Переманить Пирта к себе с женой? Мужчина в доме нужен…)

4. Составление бюджета (пересчитать наличность, прознать по монетам, а желательно, чтобы при этом ни за дуру не приняли, ни на костре не сожгли)

5. Разобраться с приютом (Веда, где ты, аууу!)

6. Военный лагерь — выяснить сроки (И КАКОГО ЛЕШЕГО! А вернее, чем нам это грозит?)

Список рос, и с каждой новой строчкой я чувствовала, как тревога крепнет. Это слишком много. Слишком много для одного человека, слишком много для одного дня, для одной недели.

Но выбора не было.

А за окном море шумело, набегая на берег и отступая, набегая и отступая — вечный ритм, успокаивающий и пугающий одновременно. Солнце, вернее — местное светило, поднималось все выше, заливая кабинет золотым светом, и где-то вдалеке раздавался рык дракона — низкий, утробный, заставляющий волоски на затылке подниматься.

Напоминание о том, что моя новая жизнь была совсем не простой. Что здесь свои правила, свои опасности, свои чудовища.

Дописав последнюю строку, я отложила перо, и оно оставило каплю чернил на бумаге — маленькую, черную, растекающуюся. Я посмотрела на список, потом на свои руки — на руки Микэль, на тонкие пальцы, не привыкшие к физической работе, на ногти без маникюра, на мозоль, которая уже появилась от пера.

Поднялась из-за стола, подошла к двери на террасу и распахнула ее настежь.

Ветер ворвался в кабинет, принося с собой запах моря, холода, свободы. Закрыла глаза и сделала глубокий вдох.

«Ты справишься», — сказала я себе вслух, и голос прозвучал даже уверенно.

Осталось только поверить в эти слова.