Глава 24 · Драконы, которые… несут яйца

Утро началось с того, что малышка ворвалась в мою спальню как маленький ураган — дверь распахнулась с грохотом, крошечные ножки застучали по половицам, и через мгновение этот вихрь уже карабкался на кровать.

— Мамочка, мамочка, просыпайся! — щебетала она, тыча мне пальчиком в щеку. Раз. Другой. Третий. — Солнышко уже встало, а я проснулась уже воооот столько минуток назад! И птички поют! И Мара сказала, что на завтрак будут яйца! Целая гора яичек!

Я приоткрыла один глаз. С трудом. Веки словно налились свинцом за ночь. Передо мной плыло в пространстве светлое личико дочери — размытое, нечеткое, но безумно довольное.

Боже. Как же я устала.

Вчерашний день выжал из меня все соки, скрутил и отжал, как половую тряпку. Каждая мышца ныла, голова уже привычно гудела. А больше всего на свете хотелось зарыться обратно под одеяло, укутаться в теплый кокон и проспать еще часов пять. Минимум.

Но Аника смотрела на меня с таким восторгом, с такой чистой, искренней радостью новому дню, что отказать было невозможно. Просто физически невозможно.

— Хорошо, хорошо, — пробормотала я, с трудом садясь и потирая лицо ладонями. — Мама встает. Дай только… дай мне секунду.

— Секунда прошла! — объявила Аника торжественно и потянула меня за руку. — Вставай, вставай!

Мара бесшумно появилась в дверях с легким вежливым стуком. Одетая в чистое серое платье и белоснежный передник, с аккуратно убранными под чепец волосами, она улыбнулась, увидев мое растрепанное, полусонное состояние.

— Доброе утро, госпожа… Микэль, — поздоровалась она мягко. — Фания передала, что завтрак готов.

— Спасибо, Мара, — спустила ноги с кровати и поежилась. Пол под босыми ступнями казался ледяным. Определенно нужно было найти ковер. Или хотя бы тапочки. Срочно, так как дальше будет только холоднее. — Дай мне минуту привести себя в порядок.

Умывание холодной водой из кувшина окончательно добило остатки сна. Я плеснула себе в лицо еще раз, потом еще — и наконец почувствовала, что мозг начинает работать. Кое-как причесалась, завязала волосы в простой хвост. Накинула поверх ночной рубашки теплый халат, который нашла вчера в одном из сундуков — тяжелый, бархатный, явно дорогой. Жаль, не такой уж и теплый.

Взяла Анику за руку, и мы втроем спустились вниз. Малышка прыгала на каждой ступеньке, напевая какую-то песенку. Мара шла следом за мной, придерживая подол моего халата, чтобы я не наступила и не полетела кувырком. Отрезать бы его, ну, право слово, какая же непрактичная вещь!

В столовой нас ждал накрытый стол.

И вид его заставил мой желудок издать громкое, неприличное урчание.

Я не ела со вчерашнего утра. Да, да. Весь день металась между делами, решала проблемы, разбиралась с документами — и совершенно, абсолютно забыла о еде. Сейчас организм напоминал об этом с удвоенной силой.

А Фания, видимо, решила наверстать все упущенное.

На белой скатерти красовались блюда, достойные барского завтрака где-нибудь в девятнадцатом веке. Ну, по моим прикидкам, примерно в таком же уровне эпохи находился и этот мир.

Большой овальный поднос с яичницей — не меньше десятка яиц, жаренных на сливочном масле до золотистой корочки, с хрустящими краешками. Фарфоровая тарелка с тонко нарезанной вяленой дичью — розовой, ароматной. Плетеная корзина со свежеиспеченным хлебом, еще теплым, от которого исходил дурманящий, сводящий с ума запах. Масло в глиняной пиале, желтое и блестящее. Мед в маленьком глиняном горшочке с деревянной ложечкой. Сыр, нарезанный толстыми ломтями — желтоватый, с дырочками. Глубокая миска с печеными яблоками, посыпанными сахаром, от которых шел сладкий пар. Кувшин с молоком, покрытый салфеткой. Керамический чайник с травяным отваром — судя по запаху, мята с чабрецом.

— Боже мой, — выдохнула я, медленно опускаясь на стул. — Фания, это же… это на целую роту солдат!

Кухарка появилась из кухни, вытирая красные, распаренные руки о передник. Округлое лицо лоснилось от жара печи. На щеках играл довольный румянец.

— Вы вчера ничего не ели, госпожа, — сказала она укоризненно, качая головой. — Совсем ничего. Только чай пили. А сегодня вам предстоит долгая дорога в город. Нужны силы и много сил.

Я не стала спорить. Честное слово, не было сил даже на это.

Просто взяла вилку и принялась накладывать себе еду, одновременно помогая Анике устроиться на высоком стуле рядом со мной. Мара подложила подушку, чтобы малышке было удобнее дотягиваться до стола.

— Мамочка, а можно мне яичко? — спросила девочка, жадно глядя на поднос. — Вон то, большое-большое?

— Конечно, милая, — я положила ей на тарелку самое крупное яйцо, щедрый кусок свежего хлеба, намазала маслом, добавила немного сыра.

Аника тут же вцепилась в хлеб обеими ручками и принялась уплетать.

Мара стояла у стены, сложив руки перед собой, в классической позе прислуги. Спина прямая, взгляд потуплен. Но я заметила, как ее глаза то и дело скользят к столу, задерживаются на яичнице, на хлебе. Она определенно не завтракала.

— Мара, — позвала, указывая вилкой на свободный стул напротив. — Садись.

Девушка растерянно моргнула, подняв на меня изумленные глаза:

— Но, госпожа, я не могу… Это не…

— Садись, — повторила я тверже, не терпящим возражений тоном. — И ешь. Иначе Аника будет задавать свои бесконечные вопросы только мне. Так что садись. Это приказ.

Аника, услышав свое имя, радостно закивала, соря крошками:

— Да-да! Мара, садись! А то мне не с кем будет разговаривать, пока мама кушает! Мамочка всегда молчит, когда кушает!

— Я не всегда молчу, — возразила я, хотя это была правда. По утрам я предпочитала тишину. И чтобы ни звука, я не была жаворонком, и ранние подъемы итак давались мне тяжело.

Мара беспомощно посмотрела на меня, потом на стол, потом снова на меня. Я просто кивнула еще раз. Девушка неуверенно, словно боясь, что я передумаю, опустилась на край стула. Взяла тарелку дрожащими руками и начала накладывать себе еду — совсем немного, будто боялась взять лишнее. Крошечный кусочек яичницы. Тонкий ломтик хлеба.

— Больше, — велела ей, прожевывая божественно вкусную ветчину. — Гораздо больше. Тебе тоже предстоит день, полный дел. С Аникой одной — это тебе не шутки.

— Я не шутка! — возмутилась дочка. — Я девочка!

— Ты моя радость, — улыбнулась, целуя ее в макушку.

Мы ели в относительной тишине. Относительной — потому что Аника не умела молчать дольше тридцати секунд подряд. Вопросы сыпались непрерывным потоком, один за другим, как из рога изобилия.

— Мамочка, а почему хлеб такой мягкий внутри и хрустящий снаружи?

— Потому что Фания его только что испекла, милая. Он еще теплый.

— А почему яйца желтые, а белок белый?

— Потому что… — я задумалась, — потому что курочки несут такие яйца. С желтым желтком и белым белком.

— А почему курочки несут яйца, а котята нет?

— Потому что курочки — птицы, а птицы несут яйца, — терпеливо объяснила, откусывая печеное яблоко. Боже, как же это вкусно. Сладкое, мягкое, пропитанное медом. — А котята рождаются у кошек.

— А драконы… они же летают как птички, да? Ты читала в сказке! Они тоже несут яйца, мамочка? — Аника широко распахнула глаза. — Большие-большие яйца?

Мара поперхнулась чаем. Закашлялась. Я похлопала ее по спине, пытаясь не рассмеяться.

— Не знаю, солнышко, — призналась я честно. — Правда не знаю. Но когда узнаю, обязательно расскажу тебе. Договорились?

— Договорились! — просияла Аника. — А можно мне посмотреть на дракона? Живого? Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста?

Я замерла, зажав вилку на полпути ко рту.

Вспомнила свое условие с Кайласом. Не приближаться к дочери. Не пугать ее. Держаться подальше.

Но что, если она сама хочет увидеть дракона? Что, если ее любопытство пересилит мои запреты?

— Посмотрим, — уклончиво ответила малышке, опуская вилку. — Может быть, позже, когда ты подрастешь еще немножко. А сейчас нужно кушать, а не болтать, иначе яички совсем остынут. И будут невкусными.

— Но я люблю холодные яички! — возразила Аника, но послушно засунула в рот огромный кусок.

Мара наблюдала за нашим обменом репликами с мягкой и теплой улыбкой. В ее глазах плескалась такая нежность, такая искренняя привязанность к Анике. Я сделала правильный выбор. С Марой моя девочка будет в безопасности. И в любви.

Когда мы наконец доели — вернее, съели столько, сколько смогли впихнуть в себя, потому что Фания явно переоценила наши аппетиты раза в три, — я поднялась из-за стола, вытирая губы салфеткой.

— Мара, — обратилась я к девушке, — мне нужна твоя помощь. Нужно подобрать подходящее платье для поездки в город.

Глаза девушки буквально загорелись от важности задачи. Она вскочила со стула, чуть не опрокинув его.

— Конечно, госпожа! Я помогу! Я знаю, что нужно!

В покоях я распахнула тяжелую крышку сундука и принялась перебирать платья, откидывая одно за другим. Слишком нарядное. Слишком легкое. Слишком яркое.

Мой выбор в итоге пал на простое темно-синее платье из плотной шерсти. Практичное. Немаркое. Удобное для долгой тряской поездки по разбитым дорогам.

— Вот это подойдет, — объявила я удовлетворенно, вытаскивая его из недр сундука.

Мара ахнула. Именно ахнула — так громко и возмущенно, будто я предложила нацепить на себя мешок из-под картошки.

— Госпожа! — она буквально выхватила у меня платье из рук. — Нет-нет-нет! Ни в коем случае!

И аккуратно, но очень решительно положила его обратно в сундук, как будто хоронила там навечно. Я удивленно посмотрела на нее:

— Почему? Оно же удобное. Теплое. Темное — грязь не так заметна. Что не так?

— Оно старое! — воскликнула Мара, уже ныряя руками в глубины сундука, откидывая одно платье за другим. — Совсем старое! И выцветшее! И совершенно не подходит для выхода в город! Вы же баронесса, госпожа! Люди должны видеть, что вы…

Она замялась, покраснела, подбирая правильные слова.

— … что вы дама высокого положения. Достойная уважения. А не… не какая-нибудь обнищавшая вдовушка, которая бегает по рынкам в обносках!

Последние слова она выпалила быстро, испуганно, словно боялась, что я обижусь.

Я хотела возразить. Сказать, что мне плевать на мнение каких-то городских торговцев и зевак. Что удобство важнее внешнего лоска.

Но Мара уже выудила из самой глубины сундука другое платье и триумфально подняла его над головой, как знамя победы.

— Вот! — выдохнула она восторженно. — Вот это идеально! Именно то, что нужно! Дорожное!

Я уставилась на платье. И ощутила, как внутри все сжимается в протесте.

Оно было… красивым. Слишком красивым. Изящным. Нежным.

Бежевого цвета, почти кремового, с тонкой, искусной вышивкой серебряной нитью по корсажу и подолу. Длинные узкие рукава с кружевными манжетами. Множество слоев юбки, каждый чуть темнее предыдущего, создающих эффект перелива. Высокий воротник, отделанный тем же кружевом.

Да, это было дорожное платье. Но дорожное платье для леди, которая путешествует по городу с чистыми улицами в собственной карете с бархатными сиденьями, с горничными и служанками, которые несут за ней шлейф.

А не для женщины, которая собирается ехать по грязным дорогам. Через поля и перелески. А именно это простиралось от моря вглубь материка из моей усадьбы.

— Мара, — начала как можно терпеливее,пытаясь донести раз и навсегда свою позицию, — послушай. Это платье слишком… нарядное. Дорогое. Оно испачкается в первой же луже. Порвется. Я буду выглядеть нелепо. Как… как принцесса, приехавшая на бал в тыкве. А в самом городе? Да я же вернусь замарашкой!

— Вы будете выглядеть как баронесса, — упрямо возразила Мара, прижимая платье к груди. — Именно как баронесса. А это важно, госпожа. Очень важно, — она сделала шаг ближе, глядя мне прямо в глаза с неожиданной серьезностью. — Люди в городе должны видеть, кто вы. С первого взгляда. Иначе торговцы будут обсчитывать вас, завышать цены вдвое, а простолюдины — не оказывать должного уважения. Они будут думать, что вы… что вы просто какая-то обедневшая дворянка. Которую можно обмануть. Которую можно не уважать.

Я открыла рот, чтобы возразить.

И закрыла его обратно.

Потому что она была права. Абсолютно права.

В прошлой жизни я тоже одевалась соответственно должности, когда шла на важные встречи или переговоры. Строгий деловой костюм. Классическая блузка. Туфли на каблуке. Аккуратная прическа. Минимум украшений, максимум профессионализма. Все это было частью имиджа, частью игры.

И здесь работали те же правила. Только вместо делового костюма — платье. Вместо туфель на каблуках — кожаные сапожки. Вместо офиса — средневековый город.

Но суть оставалась той же. Люди встречают по одежке.

— Хорошо, — сдалась, протяжно выдыхая. — Ты победила. Я надену это чертово платье. Но если я испачкаю его в первой же луже, буду винить только тебя.

Мара просияла, как будто я объявила ее королевой:

— Не испачкаете! Я прослежу! Обещаю!

Процесс одевания занял добрых полчаса. Или даже сорок минут — я потеряла счет времени где-то между пятым и шестым слоем одежды.

Мара помогала мне натянуть все эти бесконечные слои. Сначала тонкую льняную нижнюю рубашку. Потом корсет — к счастью, не слишком тугой, но все равно заметно стягивающий талию. Потом нижнюю юбку. Потом еще одну юбку. Потом само платье — которое оказалось на удивление тяжелым.

А затем начался процесс шнуровки.

Мара встала позади меня и принялась затягивать шнурки на спине корсажа. Профессионально, туго, но не до удушья. Плавными, точными движениями.

И я вдруг вспомнила, как вчера это делал Кайлас. Его горячие пальцы на моей спине. Его дыхание у моего затылка. Его низкий голос.

Ай, ай! Щеки вспыхнули жаром.

Нет. Не думай об этом. НЕ ДУМАЙ.

Это был просто… практический момент. Помощь. Ничего больше.

Точно.

— Готово! — объявила Мара, отступая на шаг и любуясь результатом своих трудов. — О, госпожа… вы прекрасно выглядите! Просто прекрасно!

Я повернулась к зеркалу — высокому, в резной деревянной раме, стоящему у стены.

И… замерла.

На меня смотрела незнакомка, насколько это возможно, учитывая новую жизнь, личность и тело. Элегантная. Статная. Уверенная в себе.

Платье действительно сидело идеально, словно сшито по моей фигуре. Подчеркивало тонкую талию, придавало осанке царственную прямоту. Делало фигуру изящной, почти воздушной, несмотря на множество слоев ткани.

Бежевый цвет оттенял черноту распущенных волос, падающих волнами на плечи, и бледность кожи. Серебряная вышивка ловила утренний свет из окна, переливаясь, словно живая.

Я выглядела… дорого. Выглядела как баронесса.

— Спасибо, Мара, — улыбнулась я искренне, отрываясь от созерцания своего отражения. — Ты была совершенно права. Как всегда.

Девушка счастливо кивнула, зарумянившись от удовольствия. Потом взяла гребень и принялась заплетать мои волосы в сложную прическу, вплетая в нее атласную ленту того же бежевого оттенка, что и платье.

Когда она закончила, получилась изящная конструкция — коса, уложенная на затылке, с несколькими выпущенными прядями у лица. Элегантно и практично одновременно.

— Теперь Аника, — объявила я, поворачиваясь к двери.

Малышка ждала нас в соседней комнате, вертясь перед зеркалом и любуясь собой. Увидев меня, радостно завизжала:

— Мамочка! Ты такая красивая! Как принцесса из сказки!

— А ты — как маленькая принцесса, — улыбнулась я, целуя ее в макушку. — А теперь давай оденем тебя как следует. Сегодня прохладно.

Мара принялась одевать Анику в теплое голубое платьице с белым кружевным воротничком. Я помогала застегивать маленькие перламутровые пуговки на спине — их было огромное множество, и пальцы то и дело соскальзывали.

Аника болтала без умолку:

— Мамочка, а мы поедем в город на лошадках? А там будут магазины? С игрушками? А можно мне купить куклу? Большую куклу? С настоящими волосами?

— Посмотрим, милая, — ответила я уклончиво, застегивая последнюю пуговку. Если честно, я сомневалась. стоит ли брать с собой Анику. Все же дорого долгая, как мне пояснили девушки — часа четыре. — Если ты будешь вести себя хорошо-хорошо. Договорились?

— Я всегда веду себя хорошо! — возмутилась Аника, надувая губки. — Я самая хорошая девочка в мире!

Мара хихикнула, заплетая детские светлые кудряшки в две аккуратные косички. Вплела в каждую по голубой ленте, завязав бантики.

Когда все было готово, я взяла дочку за теплую ручку и повела к выходу. Мара шла следом, неся теплую шаль — на случай, если на улице будет ветрено. У подножия лестницы в холле я остановилась, присела на корточки перед Аникой, беря ее за хрупкие плечики.

— Солнышко, — начала я мягко, глядя в голубые, доверчивые глаза, — мама сейчас уедет в город. На целый день. Может быть, даже на два дня. Ты останешься здесь, дома, с… Фанией, — приняла решение. Все же и ехать одна с Пиртом я явно не могла по тем же нормам, по которым мне не следовало надевать то темное платье. Брать с собой Эмилию не очень хотелось, тем более, что я ее с утра так и не видела. Ну, начинается! Надеюсь, Фания не будет против. — Она будет присматривать за тобой.

Личико дочки моментально омрачилось. Губки задрожали:

— А… а ты не возьмешь меня с собой?

— Не сегодня, милая, — я погладила ее по щечке, убирая выбившуюся прядку. — Дорога очень долгая. Будет скучно и холодно. И тряско. Ты устанешь. Но я обещаю — обещаю! — привезти тебе что-нибудь хорошее. Что-нибудь особенное. Ладно?

Аника помолчала, обдумывая. Потом медленно кивнула, хотя в глазах все еще стояли слезы:

— Ладно. Но только если ты правда-правда привезешь что-нибудь хорошее. Очень хорошее.

— Обещаю, — улыбнулась я и поцеловала ее в носик. — Мамино слово.

Пока Мара отвлекала Анику и кутала ту в платок, я поговорила с Фанией, которая без проблем согласилась провести день с моей егозой. Нас не будет, потому готовить можно на меньшее число людей, а Амили ей поможет. Волнительно. Не знаю как лучше, здесь дочь оставлять или с собой тащить в незнакомый город. Ладно, дело сделано.

Мы с Марой и Аникой вышли во двор. Утро было свежим и весьма прохладным. В воздухе пахло росой, морем, мокрой землей и дымом из костров. Я указала Маре на лагерь вблизи — синие палатки, костры, темные фигуры воинов, двигающихся между ними.

— Мара, — сказала я серьезно, понизив голос, — очень-очень прошу тебя на будущее. Не подходи с Аникой близко к лагерю. Держитесь от него подальше. Во саду за усадьбой гуляйте, в саду. Но не там.

Девушка кивнула, сжав губы:

— Поняла, госпожа. Не подойдем.

Но Аника, конечно же, все услышала. Ее острые ушки улавливали каждое слово. Она с любопытством уставилась в сторону палаток, вытягивая шейку и вставая на цыпочки.

— Мамочка, — спросила она, показывая пальчиком, — а кто это там в домиках живет?