Глава 27 · Когда драконы оказываются… свиньями

Следующие полчаса, а может и больше, прошли в хаотичной суматохе последних сборов.

Сара принесла небольшую, но плотно набитую дорожную сумку из потертой кожи.

— Вот, госпожа, — сказала она, протягивая мне. — Там сменная одежда, ночная рубашка, запасные чулки, гребень, мыло, полотенице. Вдруг вы останетесь в городе на ночь или на две. Мало ли.

Я взяла сумку, удивляясь ее тяжести. Заглянула внутрь и, действительно, все аккуратно сложено, свернуто.

— Спасибо, Сара, — кивнула ей благодарно. — Очень предусмотрительно.

Девушка просияла от похвалы. Я позвала Пирта в кабинет и закрыла дверь. Достала приготовленный мешочек с деньгами и протянула ему.

— Это на закупку всех материалов и инструментов для ремонта, а также других вещей, которые пойдут по нашему списку, — объяснила я серьезно. — Сто семьдесят пять златых. Ты лучше меня знаешь, что нужно, где покупать и по какой цене торговаться. Полностью доверяю твоему выбору и опыту.

Пирт взял мешочек обеими руками. Замер, взвесил на ладони. Глаза округлились.

— Это… — с трудом выговорил он. — Госпожа, это огромная сумма. Не переживайте, все деньги будут в сохранности, ни медяка не пропадёт.

— Знаю, — кивнула спокойно. — Иначе не доверила бы. Иди, возьми свою дорожную сумку и спрячь деньги надежно.

Он кивнул и поспешно вышел.

Через пару минут вернулся с кожаной сумкой через плечо, основательно старой, но крепкой. Аккуратно спрятал мешочек внутрь, в потайной карман, застегнул на все ремешки и пряжки.

— Готово, госпожа. Никто не украдет. Даже не попытается, уж можете мне поверить.

Я кивнула, и мы вышли из кабинета.

Во дворе нас уже ждали. Телега Пирта стояла у самого крыльца. Лошадь терпеливо жевала сено из холщовой торбы, привязанной к морде. Изредка фыркала, отмахиваясь хвостом от назойливых мух.

Сара, Мара и Лана деловито суетились вокруг телеги, укладывая в кузов теплые клетчатые пледы и огромные охапки душистого сена — для мягкости сиденья и тепла в дороге.

Пирт проверял упряжь в последний раз, подтягивал ремни, поправлял оглобли. Все было готово к отъезду.

Я спускалась по каменным ступеням крыльца, придерживая полы платья, как вдруг услышала звук, заставивший меня замереть.

Топот маленьких ножек по гравию.

Обернулась — и увидела Анику, несущуюся ко мне со всех ног. Фания, только что сменившая Мару на посту, торопилась следом, запыхавшись, пытаясь догнать мою егозу.

— Мамочка! Мамочка, стой! — кричала дочка, размахивая ручками.

Я присела на корточки, раскрывая объятия, и малышка влетела в них с разбегу, чуть не сбив меня с ног. Я обняла ее крепко, вдыхая уже любимый запах детских волос.

— Что, милая? — спросила я, целуя ее в теплую щечку. — Что случилось? Ты же обещала быть хорошей девочкой, смотри, к тебе Фания пришла, а ты и от Мары убежала, и Фания за тобой гонится. Давай ты будешь слушаться, малышок.

Аника отстранилась, упираясь ручками мне в плечи. Посмотрела на меня очень серьезно, по-взрослому серьезно, блестящими на солнышке глазками.

— Мамочка, — произнесла она торжественным тоном, растягивая слова, — а что значит слово «выродок»?

Тишина.

Абсолютная, мертвая, оглушительная тишина.

Весь двор замер. Фания ахнула и нахмурилась. Сара застыла с пледом в вытянутых руках. Лана — с охапкой сена. Пирт обернулся от лошади, распахнув глаза. Мара побледнела, прижав руку к губам.

Я же не могла дышать.

Не могла пошевелиться.

Не могла думать здраво.

В ушах нарастал звон.

— Милая… — выдавила я из себя, чувствуя, как кровь отливает от лица, как руки начинают дрожать от подозрений. — Где… где ты это слышала? Кто это сказал?

Аника невинно, простодушно показала пальчиком в сторону лагеря. Туда, где у догорающего костра стояли двое черноволосых воинов, громко хохочущих над чем-то своим.

— Дяди сказали, — объяснила она спокойно, как будто рассказывала о погоде. — Вон те дяди. Что ты, мамочка, баба исте… исти… — она сморщила лобик, пытаясь вспомнить сложное слово, — истеричка. Да! Вот! И что твой выродок только под ногами мешается и путается.

Она снова посмотрела на меня — чистым, невинным, любознательным взглядом ребенка, который просто хочет узнать новое слово.

— Мамочка, — прошептала она, наклоняя головку набок, — а выродок — это я, да? Это тоже мое имя? Они пальчиками на меня показывали.

Тишина стала еще более оглушительной.

Я не слышала ни звука вокруг. Только стук собственного сердца — громкий, частый.

Не видела ничего, кроме личика дочери. Милого, такого уже родного, доверчивого личика.

Мою пятилетнюю дочь. Мою маленькую, невинную девочку. Назвали выродком. При ней же. Так, чтобы она слышала, чтобы запомнила.

Описать полноценно молчаливую реакцию окружающих невозможно. Сара стояла, стиснув зубы, вся дрожа. Лана прижала сено к груди так сильно, что костяшки пальцев побелели. Пирт сжал кулаки. Мара выглядела так, будто сейчас бросится к тем воинам и разорвет их голыми руками. Фания закатала рукава, недобро обернувшись к воинам и сделав шаг к ним.

Что-то во мне сломалось.

Нет.

Не сломалось.

Взорвалось.

Ярость. Ослепляющая и всепоглощающая ярость затопила все. Страх, боль, обиду, усталость — все смыло гигантской волной гнева, такого сильного и жгучего, что руки задрожали, а в глазах потемнело.

Я медленно, очень медленно поднялась и взяла дочку на руки. Прижала к себе крепко и бережно. Почувствовала, как моя малышка доверчиво прижимается в ответ.

— Нет, милая, — произнесла я сквозь стиснутые зубы. Голос звучал на удивление спокойно, хотя внутри бушевал ураган, сносящий все на своем пути. — Нет. Так говорят только невоспитанные, грубые, глупые дяди. Дяди, которых нужно хорошенько проучить. Которых нужно хворостинкой по попе отходить как следует.

Аника хихикнула, представляя картину. Прижалась щечкой к моему плечу.

Я передала ее Маре, и девушка взяла малышку на руки, крепко-крепко прижимая к себе. Мара была бледной, но в темных глазах горела точно такая же яростная, смертоносная злость, как во мне. Я не ошиблась в ней.

— Иди к Маре, моя хорошая, — прошептала я, целуя дочку в лоб, в носик, в щечку. — Иди. А мама сейчас разберется с грубыми, невоспитанными дядями.

Я подняла полы платья, чтобы не мешали. И стремительным, решительным шагом понеслась прямо к лагерю.

К маячившей впереди широкой, мускулистой спине генерала Кайласа, как раз входящего в свою палатку.

Но не успела я пройти и половины пути, как до меня донесся еще один комментарий. Тихий, небрежный, презрительный, один из тех самых воинов — постарше, с длинной черной косой до пояса.

— Куда баба прется-то? Опять истерить будет? Заняться ей, что ли, нечем?

Второй воин — помоложе, коренастый — хохотнул:

— Да пусть. Развлечение хоть какое-то, глядишь — наш Генерал ее отходит, так поспокойнее будет.

Я резко, на полном бегу, развернулась и метнулась прямо к ним.

Оба воина смотрели на меня с ленивым недоумением, вальяжно облокотившись на деревянную изгородь выстроенного ими плаца. Один — тот, что говорил вторым — самодовольно ухмылялся. Первый просто выглядел равнодушным и скучающим.

— Что вам надобно, барыня? — протянул старший медленно, не скрывая пренебрежения. Даже не попытался спрятать его.

Я остановилась в шаге от него. Пришлось задрать голову, чтобы посмотреть в лицо — он был высоченным, как и все здешние «драконорожденные» или как там их.

— Повтори, — прошипела я, стараясь говорить тихо, стараясь не кричать. Пока что. — Повтори мне в лицо, что ты сказал моей дочери. Слово в слово!

Воин удивленно моргнул тяжелыми веками. А потом рассмеялся — коротко, презрительно:

— Да чего пристала, женщина? Шла бы ты своей дорогой. Не мешайся под ногами. Видишь, мы заняты.

И демонстративно развернулся ко мне спиной. Продолжил разговаривать с товарищем, игнорируя меня.

Что-то во мне окончательно, бесповоротно сорвалось с цепи.

Я рывком схватила его за ткань синей военной формы обеими руками и с неожиданной силой, о которой сама не подозревала, развернула к себе. Адреналин, ярость, материнский инстинкт — все это хлынуло из какой-то глубины, придавая мне нечеловеческую силу.

— Я сказала, — прорычала я ему прямо в лицо, притянув за лацканы к себе, глядя в расширившиеся от шока глаза, — ПОВТОРИ, ЧТО ТЫ СКАЗАЛ МОЕЙ ДОЧЕРИ, СМЕРД!

Воин опешил. Его товарищ тоже застыл, отвиснув челюстью, явно не ожидая такого поворота.

— Окстись, дурная баба! — воин попытался оттолкнуть меня, схватив за плечи. — Отвяжись! Руки убери!

Он толкнул меня и довольно сильно. Я отступила на шаг, едва удержав равновесие.

И это стало последней каплей.

Рука взметнулась сама собой, без команды мозга, без раздумий. Ладонь со всей накопившейся силой, со всей яростью обрушилась на его щеку.

ХЛЯС!!!

Звук пощечины раздался так громко, так звонко, так оглушительно, что эхом прокатился по всему замершему от этой сцены лагерю.

Оглушающая тишина. Мертвая, тяжелая — она опустилась на лагерь.

Все, кто был поблизости, замерли. Повернули головы. Уставились на нас. На меня.

Воин застыл, медленно, очень медленно прижав огромную ладонь к мгновенно покрасневшей щеке. Его глаза потемнели. Сузились. На лице отразилась ненависть.

Он сделал шаг ко мне. Сжал кулаки. Я поняла, что сейчас он ударит меня в ответ. Мне было абсолютно, совершенно плевать.

Пусть ударит. Пусть попробует. И тогда я найду способ в местных законах, как уничтожить его до конца.

Но я не дала ему шанса договорить или сделать что-то еще. Он мне был уже не интересен.

Развернулась на каблуках по сухой траве и стремительным, почти бегущим шагом понеслась прочь. Прямо к палатке Генерала. К только что вышедшему из нее Кайласу.

Он стоял, замерев, глядя на сцену с пощечиной и лицо его было совершенно непроницаемым.

Наши взгляды встретились через двор.

Я не замедлила шаг.

Подбежала и схватила его за твердое, мускулистое предплечье — горячее даже сквозь ткань рубашки — и потащила обратно внутрь палатки.

— Что ты… — начал он низким голосом, но я дернула сильнее, не сдерживая бешенство.

— Внутрь! — прошипела я, не останавливаясь. — Немедленно! Сейчас же!

Кайлас позволил себя увести — видимо, больше от удивления, чем от моей силы.

Мы влетели в палатку. Я отпустила его руку и развернулась лицом к лицу, тяжело дыша от злости, от быстрой ходьбы, от эмоций, захлестывающих с головой.

— Твои люди, — начала я, и голос сорвался на шипение, — твои чертовы, гребаные воины смеют оскорблять ее, мою пятилетнюю дочери! Оскорблять меня ладно, но смеют называть ее… называть ее…

Голос сорвался. Я сглотнула, заставляя себя продолжать:

— Называть ее выродком! ОНА ПРИШЛА КО МНЕ И СПРОСИЛА, ЧТО ЭТО ЗНАЧИТ!

Генерал стоял неподвижно, скрестив могучие руки на широкой груди. Смотрел на меня абсолютно непроницаемым взглядом. Ни намека на эмоции.

— Объясни, — произнес он наконец ровным, холодным тоном. — Спокойно и сначала. Что именно случилось?

Спокойно⁈ СПОКОЙНО⁈ Он ТУПОЙ⁈

— Твои воины, — я ткнула дрожащим пальцем в сторону выхода из палатки, — вон те два мерзавца у костра, назвали мою ПЯТИЛЕТНЮЮ дочь выродком! При ней! Она услышала! Пришла ко мне с невинными глазами и спросила, что это такое, потому что подумала, что это ее второе имя! ОНА ДУМАЕТ, ЧТО ЭТО ЕЕ ИМЯ! МОЯ МАЛЫШКА!

Голос дал трещину. Сорвался. Я сжала кулаки изо всех сил, вонзая ногти в ладони до боли, до крови, чтобы не разреветься прямо здесь, перед ним.

— И если хоть кто-то из них, — прошипела я, делая шаг вперед, глядя Кайласу прямо в глаза, несмотря на разницу в росте, — хоть кто-то еще раз скажет хоть одно гребаное слово про мою дочь, я лично вырву ему язык своими собственными руками! И плевать мне на последствия! ПОНЯЛ МЕНЯ⁈

Я развернулась и бросилась к выходу. Нужно было уйти, немедленно. Сейчас же. Пока я не наделала еще больших глупостей!

Выскочила наружу. Яркое солнце ударило в глаза, ослепляя. Зажмурилась.

Но не успела сделать и пары шагов, как сильная, горячая рука схватила меня за запястье, разворачивая обратно.

Кайлас.

— Микэль, — произнес он тихо, но с металлическими нотками в голосе. — Остановись. Послушай…

Я дернула руку, пытаясь вырваться, но его хватка была как тиски.

— Отпусти меня!

— Не отпущу, — возразил он, притягивая ближе, — пока ты не успокоишься и не объяснишь мне нормально, кто именно посмел обидеть тебя и твою дочь. Покажи мне их всех. Я со всеми разберусь. Клянусь. Они ответят за каждое слово.

Я посмотрела на него. Потом перевела взгляд на воинов, собравшихся вокруг с откровенным любопытством, наблюдающих за сценой как за уличным представлением.

Развернулась обратно к Кайласу и встретилась с ним взглядом.

— Мне не нужны твои клятвы! — выкрикнула презрительно, все еще дергая руку. — Мне ничего от тебя не нужно! Ты не умеешь держать своих людей в узде! Не умеешь контролировать!

— Микэль…

— Ты сам подал им прекрасный, замечательный пример! — продолжала я, чувствуя, как горячие слезы ярости подступают к горлу, грозя вот-вот вырваться. — Вломился в мой дом! Хватал и лапал меня перед всеми, как какую-то… Грр! Выбил дверь, орал, вел себя как варвар! Как еще они должны ко мне относиться после этого⁈ Конечно они считают, что могут говорить что угодно и мне, и моей малышке!

Глаза Кайласа потемнели еще сильнее. Он сделал шаг ко мне вплотную, нависая.

— Микэль, послушай…

— ЛЕДИ МИКЭЛЬ ВЕРЛИС для вас! — рявкнула я ему в лицо, выдергивая, наконец, руку изо всех сил. — ЛЕДИ!

Он меня отпустил так внезапно, что я едва не упала назад. Отступил на шаг и помотрел на меня с каким-то странным, непонятным выражением лица.

— И впредь, генерал или кто вы там такой, — я выпрямилась, расправляя помятое платье, глядя ему в глаза с холодной решимостью, — держитесь подальше. От меня. И от моей дочери. Совсем подальше! Вы нам не нужны.

Кайлас сделал один шаг вперед. В его глазах вспыхнуло что-то опасное, но болезненное:

— Микэль, я…

— ЛЕДИ МИКЭЛЬ! — прорычала я напоследок, не отступая ни на шаг, хотя он возвышался надо мной как гора. — Запомните наконец! И я не хочу вас видеть! Вообще! Никогда больше!

Развернулась и пошла прочь, не оглядываясь. Спина горела от ощущения множества взглядов — его, воинов, всех остальных.

Но я не обернулась.

Дошла до телеги, где меня ждали с растерянными, испуганными лицами, благо Мара вовремя сообразила и передала Анику Фании, чтобы та увела мою дочь подальше от этого безобразия.

Пирт молча, почтительно протянул мне большую натруженную руку, помогая забраться в кузов, на мягкое сено и пледы.

— Едем, — произнесла я глухо, садясь и укутываясь в плед. — Немедленно. Прямо сейчас.

Мастер молча кивнул, забрался на козлы, взял вожжи. Хлестнул ими по спине лошади.

— Пошла! Пошла, милая!

Телега медленно тронулась с места. Колеса глухо заскрипели по утоптанной земле двора.

Я сидела на сене, укутавшись в теплый клетчатый плед до подбородка, и смотрела, как усадьба медленно, мучительно медленно удаляется за спиной. Мара поддерживающе сжала мое предплечье, и я благодарно ей улыбнулась.

И в самый последний момент, не выдержала — обернулась.

Чтобы заметить высокую фигуру с белоснежными, развевающимися на ветру волосами. Стоящую посреди двора, совершенно неподвижно, как изваяние. И смотрящую нам вслед.

Наши взгляды встретились через расстояние. Через пространство двора.

Его лицо было совершенно непроницаемым. Но что-то в позе, в том, как он стоял…

Я первая отвернулась.

И больше не оглядывалась.

Телега выехала за ворота, свернула на дорогу, и усадьба скрылась за деревьями, увозя нас в город.