Глава 41 · Пожар снаружи и внутри

Микэль

Телега неслась по дороге с безумной скоростью, подпрыгивая на каждой выбоине так, что казалось, колёса вот-вот оторвутся от осей и разлетятся в стороны.

Кренилась на поворотах под таким углом, что мешки и свёртки скользили по кузову, грозя вывалиться через борт. Но Пирт не сбавлял темпа — подгонял измученную лошадь, которая летела вперёд.

За спиной слышались голоса Мары и Элис — испуганные, сбивчивые, пытающиеся пробиться сквозь мой ступор:

— Микэль! Микэль, что происходит⁈ Скажи нам! Что горит⁈ Это правда приют⁈ Боже, неужели там дети⁈

— Госпожа, может быть, нам стоит остановиться на минуту, собраться с мыслями, решить, что делать, нужна же помощь⁈

Но их слова не доходили до меня, растворялись где-то на периферии сознания, превращаясь в бессмысленный шум, потому что вся моя сущность, каждая клетка тела, каждая мысль сосредоточилась на одном-единственном. На багровом зареве впереди, на столбе густого чёрного дыма, поднимающемся в ночное небо и застилающем звёзды, на ужасе, который сжимал горло железной хваткой и не давал вдохнуть полной грудью.

Пожар.

Это слово обжигало изнутри сильнее любого пламени, пробуждая воспоминания, которые я десятилетиями старательно хоронила в самых тёмных, самых потайных уголках памяти, запечатывала, замуровывала, надеясь — молясь, — что они никогда, ни при каких обстоятельствах не всплывут обратно на поверхность.

Но они всплывали. Прямо сейчас, здесь. Яркие, живые, болезненные до физической невыносимости, словно рана, на которую лили кипяток.

Мне восемь лет. Летние каникулы в деревне у прабабушки по линии отца — единственной родственницы, которая согласилась взять меня на всё лето, пока родители разбирались со своим очередным грандиозным скандалом, грозящим в этот раз закончиться разводом.

Старый деревянный дом на окраине деревни, построенный ещё до войны, с резными наличниками, почерневшими от времени, с покосившимся крыльцом, которое скрипело под ногами протяжно и тоскливо. С огромной раскидистой яблоней под окном моей комнаты, на которую я лазила каждый божий день, срывая кислые зелёные яблоки и объедаясь ими до боли в животе.

Ночь. Глубокая, душная июльская ночь, когда даже с открытым окном невозможно надышаться, когда простыня прилипает к вспотевшей коже.

Я просыпаюсь от запаха. Едкого, удушающего, проникающего в нос, в горло, оседающего на языке горьким металлическим привкусом. Запаха, который заставляет закашляться прежде, чем я успеваю полностью проснуться и понять, что происходит.

Открываю глаза — и вижу, что комната наполнена серым, клубящимся дымом. Густым, почти непроницаемым дымом, который ползёт по потолку, стекает по стенам, заполняет пространство, съедает воздух.

Паника приходит не сразу. Сначала — замешательство. Непонимание. Что это? Откуда? Почему?

А потом до меня доходит, и сердце делает такой резкий, болезненный скачок, на мгновение перехватывает дыхание.

Пожар.

Вскакиваю с кровати, запутываюсь в простыне, падаю на колени, выпутываюсь из ткани дрожащими руками. Зову прабабушку, но голос срывается на хрип, кашель скручивает пополам, выворачивает наизнанку. Пытаюсь найти дверь, но дым такой густой, что не вижу абсолютно ничего. Протягиваю руки вперёд, как слепая, натыкаюсь на край комода, опрокидываю что-то — слышу звон разбивающегося стекла, грохот падающего стула.

Где-то внизу ревёт огонь. Не просто горит — ревёт, как живое чудовище, проснувшееся и голодное. Слышу треск ломающихся балок, грохот рушащегося потолка, шипение пламени, пожирающего старое сухое дерево, словно бумагу.

Метаюсь по комнате, задыхаясь всё сильнее, плача от страха и беспомощности, зову прабабушку снова и снова — сначала громко, потом всё тише, потому что голос пропадает, горло сжимается спазмом, легкие отказываются работать.

И вдруг дверь распахивается с такой силой, что с грохотом бьет о стену.

Прабабушка — маленькая, сгорбленная, в длинной ночной рубашке, с седыми волосами, растрепавшимися по плечам, — врывается внутрь, и лицо её освещено снизу оранжевым зловещим светом, пробивающимся сквозь щели в полу.

Она видит меня, замершую посреди комнаты, и ее глаза расширяются — не от страха, а от решимости, жёсткой и непоколебимой.

— Иди сюда! Быстро! — голос хриплый от дыма, но сиильный.

Бросаюсь к ней, и она хватает меня, подхватывает на руки — с такой силой, которую невозможно представить в её старческом теле, — прижимает к груди так крепко, что становится больно.

Она несётся к выходу, пробиваясь сквозь стену дыма и жара. Я прижимаюсь лицом к её плечу, зажмуриваюсь, но сквозь веки вижу красное — адское, пульсирующее пламя.

Помню, как мы спускаемся по лестнице. Помню жар, обжигающий кожу лица даже сквозь её тело, которым прабабушка меня прикрывает. Помню языки пламени, вырывающиеся ото всюду, лижущие проёмы, взбирающиеся по стенам, словно живые щупальца.

Помню, как прабабушка споткнулась на предпоследней ступеньке — подвернула ногу, качнулась вперёд, и я подумала, что мы сейчас упадём, сейчас рухнем прямо в этот пылающий ад.

Но она удержалась. Каким-то чудом, каким-то невероятным усилием воли удержалась на ногах, выпрямилась, прижала меня ещё крепче к груди и рванула к входной двери.

Дверь заклинило. Перекосило от жара.

Прабабушка пнула её ногой — один раз, второй, третий, — и дверь поддалась, распахнулась. Мы вывалились наружу, на крыльцо, в ночь, в прохладный воздух, пахнущий травой и росой.

Она пробежала ещё несколько метров, подальше от дома, и только тогда опустила меня на траву — мокрую от ночной росы, холодную, благословенно холодную после адского жара.

Отстранилась, осматривая меня лихорадочно — цела ли, жива ли, все ли конечности на месте, — и руки дрожали так сильно, что она едва могла прикасаться ко мне.

— Хорошо… хорошо, что вытащить успела, — прошептала она, голос ее звучал странно — сдавленно, с хрипом, с бульканьем. — Слава богу, доченька… слава богу…

Улыбнулась мне сквозь закопчённое, почерневшее лицо. Провела сморщенной рукой по моим волосам, убирая прилипшую прядь со лба.

И вдруг глаза ее закатились, она с глухим вскриком, как птичка, прижала к груди кулак. Тело ее качнулось. Она упала набок, как подкошенная, как марионетка, у которой разом перерезали все нити.

Я смотрела на неё, не понимая. Тянулась к ней, трогала её плечо, звала:

— Баба Лида? Баб Лид, вставай. Почему ты лежишь? Вставай, пожалуйста…

Но она не вставала. Просто лежала на траве, с открытыми, невидящими глазами, смотрящими в ночное небо, где звёзды заслонялись столбом дыма, поднимающимся из горящего дома.

Соседи прибежали. Крики, суматоха. Кто-то пытался тащить вёдра с водой.

А я все сидела и трясла прабабушку, все звала и звала:

Баб Лид.

Баб Лид.

Баб Лид.

Сердечный приступ, сказали потом врачи, когда приехали. Массивный, мгновенный. От перегрузки, от страха, от того, что она вынесла меня из огня последним рывком сердца, которое не выдержало и лопнуло.

Я не плакала сразу. Сидела рядом с её телом на мокрой траве, держала её за руку и просто смотрела на её лицо, на котором застыла улыбка — последняя, успокоенная улыбка.

А потом, когда до меня дошло — по-настоящему дошло, что она мертва, что она не проснётся, что я больше никогда не услышу её голоса, — я завыла.

Долго и безутешно. Животным воем, который вырывался откуда-то из глубины, из самых недр детской души.

Соседи пытались оттащить меня, утешить, но я вырывалась, билась, царапалась, кусалась. Цеплялась за прабабушку, за её холодную руку, за подол ночной рубашки.

А потом просто обессилела. Свернулась калачиком рядом с ней, прижалась к её боку и замолчала. Не плакала больше. Просто лежала неподвижно, уставившись в одну точку, пока не приехали врачи из районной больницы и не оттащили меня от остывающего тела силой, вколов что-то успокоительное, от чего всё поплыло и растворилось в темноте.

— МИКЭЛЬ! Микэль, очнись! Ты меня слышишь⁈

Голос Мары, громкий и отчаянный, пробил пелену воспоминаний, вырвал меня из прошлого обратно в настоящее, но не полностью — образы продолжали мелькать перед глазами, накладываясь на реальность, превращая всё в кошмарный, двойной, искажённый мир.

Телега резко затормозила, и я едва не вылетела через борт, но удержалась, вцепившись в край деревянной доски так, что занозы впились в ладони.

Вокруг — хаос.

Люди бегали во всех направлениях, словно потревоженный муравейник. Мужчины таскали вёдра с водой, выстраиваясь цепочкой от колодца к пожарищу. Женщины прижимали к себе одеяла, причитая и молясь вполголоса. Кто-то орал команды охрипшим голосом.

А впереди, в нескольких десятках метров — горело.

Приют горел ярким, всепожирающим пламенем, вырывающимся из окон, как языки дракона, лижущим стены, взбирающимся на крышу, которая уже частично обрушилась, и балки торчали из огня, как чёрные обугленные кости.

Дым поднимался густым столбом, застилая звёзды, превращая ночное небо в багровый костёр.

Я соскочила с телеги, не замечая, как ноги коснулись земли, не чувствуя удара, не слыша окликов. В голове билась только одна мысль, пульсирующая в такт бешеному сердцебиению, заглушающая всё остальное:

Вытащить. Вытащить детей. Вытащить всех. Я должна. Должна успеть.

Баба Лида успела. Я тоже успею.

Побежала вперёд, но юбки путались под ногами, длинные юбки, цеплялись за щиколотки, грозили свалить меня лицом в грязь. Схватила подол обеими руками, задрала юбки выше колен, не думая о приличиях, о том, что открыла ноги почти до бёдер, что все видят.

Какая разница? Какое это имеет значение, когда там, в огне, умирают дети?

Где-то позади раздался удивлённый, почти шокированный оклик Пирта:

— Леди Микэль! Ваше платье! Остановитесь! Что вы…

Но я не слушала. Не слышала. Бежала вперёд, и мир раздваивался перед глазами — два пожара накладывались друг на друга, сливались в один кошмарный, пульсирующий образ.

Бабушкин дом, пылающий в ночи.

Приют, горящий здесь и сейчас.

Её голос, последний, затухающий:

— Хорошо, что вытащить… успела…

Её последняя слезинка, скатившаяся по закопчённой щеке.

Её рука, выпадающая из моей.

Пробежала мимо группы женщин, мимо цепочки мужчин, передающих вёдра. Пробежала мимо кого-то, кто окликал меня по имени — голос знакомый, но я не могла остановиться, не могла даже повернуть голову.

Жар ударил в лицо, обжёг щёки даже на расстоянии десяти метров. Видела провал входа, полуразрушенный, из которого вырывалось пламя, словно пасть дракона. Видела дым, клубящийся из окон. Видела, как крыша оседает, как балки ломаются с треском.

И бежала дальше, прямо к этой пылающей пасти, потому что внутри были дети, и я должна их вытащить, я обязана, я…

Сильные руки схватили меня поперёк талии с такой внезапностью и силой, что воздух вырвался из лёгких болезненным выдохом.

Остановили мой бег так резко, что мир на мгновение закружился.

— НЕТ! — заорала я, и голос сорвался на визг, на вой. — ПУСТИ! ПУСТИ МЕНЯ НЕМЕДЛЕННО! ТАМ ДЕТИ! ВНУТРИ ДЕТИ! Я ДОЛЖНА! ОНИ УМРУТ! ОНИ ВСЕ СГОРЯТ! ПУСТИ!

Билась в захвате дико, отчаянно, как пойманный зверь, как птица в силке. Царапала руки, державшие меня, пыталась вывернуться, освободиться, дёргалась изо всех сил, но меня только крепче прижали к широкой груди, развернули спиной к огню, заставляя смотреть в другую сторону.

— СТОЙ! Ты себя убьёшь, слышишь⁈ Остановись!

Голос — мужской и властный, с оттенком чего-то почти отчаянного. Но я не слышала слов, не понимала их смысла, только продолжала бороться, пока силы не начали покидать меня, пока мышцы не превратились в ватные и бесполезные, пока я не обмякла в чужих руках, прижавшись лбом к чьему-то плечу.

Внутри бушевали рыдания — сухие, судорожные, рвущие грудь изнутри, словно когти, — но из глаз не выкатилось ни единой слезинки. Глаза остались сухими, горящими, словно весь запас слёз на этот страх иссяк много лет назад, израсходовался до последней капли той ночью, когда я сидела у холодного тела прабабушки на мокрой траве.

Постепенно, очень медленно, начали доноситься другие звуки, проникая сквозь плотную пелену шока и отчаяния.

Шум толпы. Незнакомые голоса — мужские, командующие чётко и размеренно:

— … следующую бочку сюда! Живее! Вон туда, к левому углу, видите, где балка упала!

— … дети все целы, Сара их осмотрела, несколько лёгких ожогов, ничего серьёзного…

— … в поместье уже всех увели, Фания там с ними, накормила, отмыла…

Голоса Мары и Сары, переговаривающихся где-то рядом:

— Что с барыней⁈ Что случилось⁈ Почему она так…

— Не знаю! Она просто побежала прямо в огонь, и генерал еле успел её остановить!

Шипение воды, попадающей на раскалённые угли. Треск гаснущего пламени. Запах гари, дыма, пережжённого дерева, въедающийся в ноздри, оседающий в лёгких.

И голос — тот самый, что остановил меня, — совсем рядом, прямо у моего уха, спокойный и обволакивающий:

— Всё хорошо. Слышишь меня? Всё уже хорошо. Дети в полной безопасности. Мы успели вовремя, они уже в твоём поместье, Микэль. Все до единого, целые и невредимые. Фания с ними сейчас. Всё позади. Всё хорошо, девочка. Ну же, возьми себя в руки. Дыши. Глубоко дыши. Тебя ещё дочь ждёт, Аника ждёт тебя.

Упоминание Аники пробило туман, окутывающий сознание, как удар молота, раскалывающего лёд.

— Аника… — прохрипела я, и голос прозвучал совсем чужим, сорванным и охрипшим.

— Да. Да, вот так. Умница. Правильно. Дыши дальше. Всё позади, всё хорошо. Ты в безопасности. Дети в безопасности.

Меня подхватили на руки — одним лёгким, плавным движением, — и прижали к груди крепче, бережно защищая. Ветер трепал белоснежные, длинные волосы того, кто нёс меня, и прядь упала мне на лицо, щекоча кожу, пахнущая дымом и хвоей.

Белоснежные волосы.

До меня дошло. Медленно, сквозь остатки шока, сквозь пелену, которая всё ещё застилала сознание.

Кайлас.

Генерал Кайлас держал меня на руках и нёс прочь от огня, от хаоса, от пожарища.

Где-то на задворках сознания всплыло смутное, далёкое намерение — держаться подальше от него, не приближаться, не давать повода для вопросов, для подозрений, для того, чтобы он начал что-то замечать, что-то понимать.

Но не сейчас.

Сейчас у меня не было сил. Совершенно не было сил сопротивляться, возражать, настаивать на том, чтобы меня опустили.

Поэтому я просто прижалась сильнее к его груди, уткнулась лицом в плечо и закрыла глаза, позволяя ему нести меня.

Кайлас

Я прижимал Микэль к груди осторожно, словно она была сделана из драконьего морского стекла, готового рассыпаться от малейшего неосторожного движения. В груди всё ещё ворочался пережитый ужас — острый и леденящий, — который накрыл меня волной несколько минут назад, когда я увидел, как она бежит прямо в огонь, как почти прыгает в открытую, пылающую пасть разрушенного входа.

Ещё мгновение. Всего одно мгновение задержки — и я не успел бы. Она прыгнула бы в пламя и сгорела заживо, превратившись в обугленное тело, до боли неузнаваемое.

Этот образ — её силуэт, объятый огнём, — будет сниться мне в кошмарах ещё очень, очень долго. Возможно, до конца жизни.

Я невольно сжал объятия чуть крепче, она тихо, почти неслышно всхлипнула, но не попыталась вырваться. Просто продолжала лежать неподвижно в моих руках, прижавшись лицом к моему плечу, и я чувствовал, как её тело периодически вздрагивает от подавленных рыданий.

Час назад я сидел в своей палатке, склонившись над картой окрестностей, отмечая маршруты патрулирования на завтра, когда Морн — молодой дозорный, только недавно присоединившийся к отряду, — ворвался внутрь, даже не постучав, и выпалил сбивчиво, задыхаясь от бега:

— Генерал! Там… там впереди, за поворотом, за деревней… Пожар! Зарево видно за несколько вёрст!

Я вскочил так резко, что опрокинул походный стул, выбежал из палатки, и…и действительно.

На горизонте полыхало багровое зарево, освещающее ночное небо нездоровым, пульсирующим светом, и столб густого чёрного дыма поднимался к звёздам, как тёмная колонна, поддерживающая небосвод.

Сориентировался: расстояние — около трёх вёрст. Что там находится?

Приют.

То самое маленькое, ветхое здание, мимо которого мы проезжали несколько дней назад. Старое, полуразвалившееся строение, еле держащееся на подпорках.

Приют, где живут дети.

Дети.

Что-то внутри сжалось, превратилось в кулак, стискивающий сердце.

— Поднять всех! — рявкнул я, и голос прозвучал как удар грома, разнёсшийся по лагерю. — Немедленно! Дерек, бери пятерых и скачи туда сейчас же! Выноси детей! Здание не спасти — слишком старое, огонь сожрёт его за минуты! Главное — вытащить живых!

— Куда доставить детей, генерал?

— В поместье баронессы! — не раздумывая, выпалил я. — Там комнаты, есть кому присмотреть! Скачи, немедленно!

Дерек рванул к лошадям, схватил пятерых ближайших воинов, и через несколько секунд они уже мчались в сторону зарева, поднимая клубы пыли.

Я развернулся к остальным, отдавая команды на автомате:

— Остальные — за мной! Бочки, вёдра, всё, что удержит воду! Будем тушить, насколько возможно! Быстро!

Из усадьбы выскочили Сара и Фания — обе в ночных рубашках, наспех накинув шали поверх, с ужасом уставившись на багровое зарево, окрашивающее половину неба.

Фания прижала обе руки к груди, лицо побелело до мертвенности:

— Господи помилуй… Приют горит… Там же дети, надо… надо что-то делать…

— Я уже послал людей, — отрезал я жёстко. — Детей доставят сюда, в поместье. Вам нужно срочно подготовить комнаты, постели, тёплые одеяла, горячую воду. Быстро.

Фания кивнула и кинулась обратно в дом, но Сара шагнула вперёд решительно:

— Я еду с вами!

— Ты останешься здесь и…

— Я еду! — перебила она, грозно подбоченившись. — Мне нужно осмотреть детей, убедиться, что никто серьёзно не пострадал, оказать помощь. Не спорьте со мной, генерал! Я не останусь здесь!

Я стиснул зубы, но кивнул Грегору:

— Возьми её впереди на седло. И держи крепко, чтобы не свалилась.

Когда мы прибыли на место, картина была именно такой, какой я боялся увидеть.

Приют пылал огнём. Пламя вырывалось из всех окон, из дверей, лизало стены, взбиралось на крышу. Часть крыши уже обрушилась, балки торчали из огня, как обугленные ребра зверя.

Жар был таким сильным, что я почувствовал его даже на расстоянии пятидесяти метров.

У края дороги стояла женщина средних лет, в платке, прижимающая к себе троих маленьких детей — двоих мальчиков и девочку, — все трое рыдали, пытаясь вырвать, но она крепко их обнимала.

Я спешился, подошёл к ней широким шагом:

— Сколько детей должно быть внутри здания? Назовите точное число! Быстро!

Женщина вздрогнула, подняла голову и увидела меня — высокого, беловолосого, в военной форме, — и на мгновение растерялась, но потом собралась и заговорила торопливо:

— Шестнадцать. Всего шестнадцать детей. Трое здесь со мной — Марик, Лисан и Катариса. Остальные тринадцать внутри… Боже мой, они все там, все сгорят…

Голос ее сорвался на всхлип.

Я развернулся к воинам, командуя чётко:

— Дерек, Тарн — внутрь! Сейчас же! Вытаскивайте детей! По одному, по двое — как сможете! Эрик, Грегар — следом, помогайте! Остальные — цепь от моря! Тушим!

Огонь для драконорожденных не был непреодолимым препятствием. Наша кожа выдерживала высокие температуры дольше, чем у обычных людей. Лёгкие справлялись с дымом лучше. Не бесконечно, конечно — мы не бессмертны, — но достаточно, чтобы войти в горящее здание и вынести оттуда живых.

Дерек и Тарн обмотали лица мокрыми тряпками, которые им подали, и ринулись внутрь сквозь полуразрушенный, пылающий дверной проём.

Я остался снаружи, стоял неподвижно, сжав кулаки до боли, отсчитывая секунды в уме.

Двадцать. Тридцать. Сорок. Пятьдесят.

Каждая секунда тянулась как вечность.

Наконец Дерек вынырнул из клубов дыма, неся на руках сразу двоих маленьких детей — девочку лет пяти и мальчика лет семи. Оба кашляли надрывно, но были живыми, целыми.

Сара бросилась к ним, приняла детей из рук воина, быстро осматривая — проверяя дыхание, пульс, нет ли ожогов.

Тарн вынес ещё троих. Эрик — ещё двоих.

Постепенно начали подтягиваться жители ближайшей деревни — разбуженные заревом, испуганные. Мужчины с вёдрами и бочками, женщины с одеялами, питьевой водой, хлебом.

Выстроились второй цепью от моря к пожарищу, передавая вёдра с водой, выплёскивая её на пламя, которое медленно, очень медленно начинало отступать.

И когда последний ребёнок был вынесен — маленький мальчик лет трёх, хнычущий и цепляющийся за шею Дерека крошечными ручонками, — я позволил себе выдохнуть.

Все живы.

Все целы.

Никто не погиб.

Сара закончила осмотр последнего ребёнка и подошла ко мне, вытирая закопчённые руки о подол платья:

— Несколько лёгких ожогов на руках и ногах, пара случаев лёгкого удушения дымом, но ничего критичного. Всех сейчас доставят в поместье. Фания обещала отмыть, накормить, уложить спать. Они будут в порядке, генерал.

Я кивнул, чувствуя, как напряжение наконец-то начинает отпускать плечи, как мышцы, сведённые спазмом, постепенно расслабляются.

Оставалось только дотушить это пылающее месиво, чтобы огонь не перекинулся на лес.

И вот тогда она появилась.

Телега, несущаяся по дороге на смертельной скорости.

Фигура, спрыгивающая с неё, даже не дождавшись полной остановки.

Женщина в дорогом дорожном платье, задирающая юбки так, что я на мгновение завис от вида блеснувших белизной женских бедер во мраке. Фигура, бегущая прямо к пылающим руинам.

Микэль.

Что я пережил в те несколько бесконечных секунд, пока она неслась к огню, невозможно передать словами.

Ужас, холодный и липкий, сдавил горло железными пальцами.

Внутри что-то взревело — древнее, первобытное, не подчиняющееся разуму.

НЕТ!

Я рванул за ней, не думая, просто бежал быстрее, чем когда-либо бегал в жизни, и схватил её поперёк талии в последнее мгновение — буквально в метре от провала входа, из которого вырывалось пламя, готовое сожрать её заживо.

Она билась в моих руках, как обезумевшая кошка. Царапалась, кричала что-то про детей, и я просто держал её, прижимал к себе крепче, не отпуская, пока она не обмякла, не перестала сопротивляться.

А потом просто стояла, прижавшись лбом к моему плечу, и всё её тело сотрясалось от сухих, беззвучных рыданий.

И что-то внутри меня требовало одного.

Защитить её.

Любой ценой.

Даже от неё самой.

Сейчас я нёс её по дороге к усадьбе, чувствуя, как она постепенно приходит в себя, как дыхание становится ровнее, как напряжение начинает отступать.

Она пошевелилась, подняла голову, огляделась мутным, затуманенным взглядом:

— Поставьте меня, генерал, — голос сорванный. — Я должна… я должна вернуться и убедиться, что все дети…

— Нет, — перебил я жёстко, не замедляя широкого шага. — Ты никуда не вернёшься. Не сейчас, всё уже устроено. Огонь полностью под контролем. Дети, повторюсь, в безопасности, в твоём поместье. Сара лично их осмотрела, обработала лёгкие ожоги, передала Фании. Та, наверняка, их уже отмыла от копоти, накормила тёплой едой и уложила спать в комнатах. Так что сейчас, глубокой ночью, ты не будешь врываться туда и будить их, пугая своим видом. Ты пойдёшь к своей дочери, убедишься, что с ней всё в порядке, приведёшь себя в человеческий вид и ляжешь спать. И это не просьба, леди. Это приказ, на ваших землях я отвечаю за безопасность по договору с вашим же королем.

Она попыталась возразить, открыла рот, но я не дал ей вставить и слова:

— Не спорь со мной, Микэль. Ты на грани срыва. Ты вымотана дорогой, напугана пожаром. Тебе нужен отдых. Дети никуда не денутся за ночь. Утром ты увидишься с каждым из них, поговоришь, убедишься лично, что все живы и здоровы. А сейчас — только спать. И никаких возражений.

Она замолчала, несмотря на слабые попытки сопротивления, она крепко вцепилась в мои плечи, держалась за меня, словно за единственную опору в мире, который рушился вокруг неё.

И внутри меня — Зарак, мой дракон, — вдруг утробно зарычал, я почувствовал его эмоции, накладывающиеся на мои собственные.

Защитить.

Оберегать.

Не отпускать.

Последняя мысль была настолько чёткой, настолько категоричной, что я на мгновение замер.

Откуда это? Почему?

Я едва знал эту женщину. Несколько коротких встреч. Пара разговоров. Ничего особенного.

И всё же…

Всё же что-то внутри откликалось на её присутствие. На запах её волос. На звук её голоса. На то, как она прижималась ко мне сейчас, доверчиво и беззащитно.

Я донёс её до усадьбы, поднялся по ступеням крыльца и толкнул створку двери плечом. Фания встретила нас в холле, лицо её выразило облегчение при виде Микэль:

— Слава богу, леди Микэль! Мы так волновались! Юная госпожа спит, я уложила её уже давно, она ничего не знает о происшедшем. Дети тоже все спят. Все до единого целы, я лично проверила каждого, накормила, умыла, уложила. Никто серьёзно не пострадал.

Я осторожно опустил Микэль на ноги, но не отпустил сразу, придерживая за локоть, пока она не обрела устойчивость на дрожащих ногах.

Фания оглядела её критически — растрёпанные волосы, закопчённое лицо, помятое, грязное платье, — и покачала головой с материнской строгостью:

— Вам немедленно нужно умыться, госпожа, переодеться в чистое и лечь спать. Я принесу тёплой воды и…

— Спасибо, Фания, — перебила Микэль твёрдо, но я слышал, насколько она измучена. — Я… я справлюсь сама. Иди отдыхать. Ты и так сегодня сделала больше, чем можно было ожидать.

Фания колебалась, явно желая настоять, но, видя решимость в глазах госпожи, кивнула и направилась за лестницу.

Мы остались одни в просторном холле, освещённом ночным светилом.

Тишина повисла между нами — не неловкая, но напряжённая, наполненная невысказанным.

Я развернулся, собираясь уйти, выйти обратно в ночь, вернуться к своим воинам, оставить леди в покое, как того и требовали приличия этих людей. Но её голос остановил меня:

— Генерал…

Обернулся.

Она стояла посреди холла, маленькая, хрупкая фигурка с растрёпанными волосами, выбившимися из причёски, с испачканым лицом. Руки сжаты в кулаки по бокам. Подбородок дрожит от напряжения.

И смотрела на меня так, словно видела впервые.

— Почему? — спросила она тихо, и голос был хриплым, надломленным. — Почему вы это сделали? Рискнули своими людьми ради чужих вам детей? Вы… вы могли просто остаться в стороне, позволить местным жителям справляться самим. Это не ваша ответственность. Не ваша война. Почему?

Я задумался от этой незнакомой формулировки, подбирая слова.

Множество ответов пронеслось в голове.

Потому что знал — ты бы не простила мне, если бы я не попытался.

Потому что ты важна. Не знаю почему, но важна.

Но вместо всего этого я просто произнёс:

— Потому что это правильно.

Она моргнула, словно не ожидала такого простого ответа.

— Правильно? — переспросила она медленно. — Только и всего? Просто… правильно?

— Да, — подтвердил я, глядя ей прямо в глаза. — В мире, где так много неправильного, где жестокость и равнодушие стали нормой, иногда нужно просто делать то, что правильно. Не ради награды. Не ради признания. Просто потому, что это единственный способ остаться человеком. И потому что…

Я замолчал, осознав, что чуть не сказал больше, чем следовало.

— Потому что? — повторила она тихо, делая маленький шаг вперёд.

Я посмотрел на неё — на это бледное, измученное лицо, на глаза, полные невысказанных вопросов, на дрожащие губы, — и что-то внутри меня сжалось.

— Потому что знал, что ты никогда не простила бы себе, если бы хоть один ребёнок погиб, — закончил я тихо. — И не хотел, чтобы ты несла этот груз.

Тишина.

Она смотрела на меня широко распахнутыми глазами, и я видел, как в них отражается свет свечей, как что-то меняется в выражении лица — удивление сменяется пониманием, понимание — чем-то ещё.

— Спасибо, — прошептала она наконец, и голос дрогнул. — Спасибо вам. За всё.

Я кивнул коротко, развернулся и направился к двери, чувствуя на себе её взгляд.

Вышел в ночь, в прохладный воздух, пахнущий дымом, и только тогда позволил себе выдохнуть.

Что происходит со мной?

Почему эта женщина так влияет на меня?

И почему, уходя от неё, я чувствую, словно оставляю позади что-то важное, что-то ценное, что-то… необходимое?

Зарак свернулся внутри меня довольным клубком и промурлыкал одно слово:

Семья.

Я покачал головой, отгоняя эту мысль, и направился обратно к месту пожара, где воины всё ещё заливали тлеющие угли.

Но мысли о ней не отпускали.

И я знал — завтра, при свете дня, мне придётся разобраться с этим.

Понять, наконец, что происходит.