Глава 42 · Как волчата

Микэль

Проснулась я от тишины.

Не от звуков утра, пробивающихся сквозь ставни, не от птичьего щебета в саду, не от голосов жителей моей усадьбы, начинающих свой день. От тишины — настолько полной, настолько полной, что она давила на барабанные перепонки тяжёлым грузом, заставляла напрячься и прислушаться, ожидая подвоха.

Открыла глаза, уставившись в потолок с его потрескавшейся лепниной. Несколько долгих секунд лежала неподвижно, пытаясь вспомнить, где я, что произошло, почему всё тело ломит так, словно меня пропустили через мельничные жернова.

А потом память вернулась.

Пожар. Языки пламени, вырывающиеся из окон приюта. Столб дыма, взмывающий в ночное небо. Мой безумный бег к огню, когда разум отключился, а инстинкты взяли верх. Сильные руки, схватившие меня поперёк талии, остановившие в последний момент перед пылающим провалом входа. Кайлас, державший в объятиях, пока я билась в его захвате. Его голос у самого уха: «Всё хорошо, дети в порядке, мы успели вовремя…»

Я резко села на кровати, и мир закружился — перед глазами поплыли чёрные мушки, голова налилась свинцом, в висках застучала тупая, ноющая боль. Схватилась за край одеяла, ожидая, пока приступ головокружения пройдёт, и медленно огляделась.

Моя спальня. Знакомая, обжитая за эту неделю настолько, насколько вообще можно обжить чужое пространство.

Солнечный свет пробивался в окна режущими глаза полосами и падал на пол косыми дорожками, в которых плясали пылинки. Судя по углу падения света, судя по тому, насколько высоко поднялось солнце — уже довольно поздно. Далеко не рассвет. Может, даже ближе к полудню?

Я провела рукой по лицу, ощущая остатки копоти на коже — въевшейся, несмотря на вчерашнее умывание, — и запах дыма в волосах, который, казалось, пропитал каждую прядь. Господи, я же так и рухнула в постель вчера, едва дойдя до комнаты, даже не удосужившись толком вымыться, переодеться…

Повернула голову к той стороне кровати, где обычно спала Аника, свернувшись калачиком под одеялом.

Но Аники там не было.

Одеяло было аккуратно откинуто в сторону. Углубление на подушке, оставленное её маленькой головкой, ещё хранило форму.

Паника кольнула под рёбрами острой иглой, перехватила дыхание на мгновение, но я заставила себя остановиться, выдохнуть медленно, не поддаваться ужасу.

Аника здесь. В поместье. В безопасности.

Она просто проснулась раньше меня — что неудивительно, дети всегда просыпаются рано, — и убежала вниз. К Фании, наверное. Или к Маре, которая теперь официально была её няней и должна была следить за ней, пока я занималась бесконечными делами. Или… или к новым детям, о существовании которых Аника наверняка уже узнала и которые, вероятно, вызывали у неё живейший интерес и восторг.

Да. Всё в порядке. Она в порядке!

Нужно отделаться от образа в мыслях, где Кайлас с дьявольским хохотом хватает ее в охапку и уносит в своё княжество.

Я встала с кровати, пошатнувшись на ватных ногах, которые отказывались держать вес тела нормально, и медленно добрела до умывальника, где вчера вечером кто-то предусмотрительный и заботливый залил ведра с водой в этот странный аппарат и оставил стопку чистых полотенец.

Вода оказалась ледяной — за ночь полностью остыла, превратившись в обжигающе холодную, — но это было даже хорошо, умылась под ней, заставляя мозг включиться, начать работать. Затем дождалась все же пока она нагреется и залезла в импровизированный душ.

Мылась тщательно, методично, оттирая с кожи копоть и грязь, въевшиеся за вчерашний кошмарный день. Вытерлась полотенцем, растирая кожу до красноты.

Переоделась из пропахшей дымом ночной рубашки в чистое дневное — благо Мара оставила мне на стуле простое тёмно-синее шерстяное платье без излишеств, удобное и практичное.

А я говорила, что не стоило мне одевать в дорогу то белоснежное платье! Видимо, даже Мара смирилась.

Натянула синее платье, застегнула крючки на спине, порадовавшись отсутствию корсета, затянула пояс на талии. Расчесала волосы, с трудом продираясь сквозь спутанные пряди, завязала в хвост.

Посмотрела на своё отражение в зеркале и едва узнала себя.

Бледное лицо с тёмными, почти фиолетовыми кругами под глазами, словно синяками. Запавшие щёки, на которых проступили скулы острее, чем неделю назад. Губы, поджатые в тонкую, бескровную линию. Взгляд — усталый, измождённый, но одновременно жёсткий.

Я выглядела так, будто постарела лет на десять за одну ночь.

«Ну и ладно, — подумала я, отворачиваясь от зеркала с чем-то похожим на отвращение. — Сейчас не время и не место думать о внешности, переживать из-за кругов под глазами и седых волос».

Дети. Мне нужно увидеть детей, убедиться собственными глазами, что они действительно целы, здоровы, живы, что Кайлас не просто успокаивал меня пустыми словами.

Вышла из спальни, прикрыв за собой дверь так тихо, как только могла, и направилась по длинному коридору к широкой лестнице, ведущей на первый этаж.

Усадьба была наполнена звуками. Шаги по деревянным полам — лёгкие, детские, и тяжёлые, взрослые. Приглушённые голоса, доносящиеся откуда-то снизу. Звон посуды, стук ложек, плеск воды. Где-то внизу готовили завтрак. Или уже обед?

Спустилась по лестнице медленно, держась за перила, потому что ноги всё ещё были ненадёжным союзником в ходьбе, и остановилась на последней ступеньке, замерев.

По холлу, ведущему в столовую, брела вереница детей.

Они шли тихо, почти бесшумно, словно маленькие призраки — фигурки разного роста, разного возраста, в разномастной одежде. Кто-то в ночных рубашках, явно только что проснувшийся. Кто-то уже переодетый в простые платья и рубахи, которые, судя по тому, как они сидели, были им велики или малы, словно взяты из общей кучи, где не разбирали размеры в темноте. Некоторые держались за руки — младшие цеплялись за старших, искали защиты, опоры. Кто-то шёл поодиночке, опустив голову и уставившись в пол, словно боялся поднять глаза и встретиться взглядом с кем-то.

Тишина.

Гробовая, давящая, противоестественная тишина.

Дети не разговаривали между собой. Не смеялись. Не толкались локтями. Не спорили из-за того, кто пойдёт первым. Не бегали, как это делают все нормальные, здоровые дети, когда их зовут к столу.

Просто шли молча, словно маленькие солдатики на марше, и это было… неправильно. Жутко. Словно смотришь на кукол, которых кто-то завёл ключом и пустил по заданному маршруту.

Я тихо пошла следом за ними, сохраняя дистанцию, не желая спугнуть, испугать, привлечь внимание раньше времени, и наблюдала.

Столовая находилась в левой части дома, если смотреть ото входа, в большой, просторной комнате с высокими потолками и длинным массивным столом из дерева. Сейчас стол был накрыт для значительно большего количества едоков, чем когда-либо при мне — тарелки керамические, простые, но чистые. Кружки. Приборы — ложки, ножи, вилки. Корзины с хлебом, нарезанным толстыми ломтями. Кувшины с молоком, с водой, с чем-то ещё, что я не смогла разглядеть с порога.

Прошла мимо детей и заглянула в кухню. У печи стояла Фания, помешивающая что-то. Рядом с ней — Амили, её юная помощница.

И ещё одна женщина, которую я видела впервые.

Лет тридцати пяти, может чуть старше, с крепким, работящим телосложением и загорелым лицом. Тёмные волосы, полностью скрытые под белым чистым платком. Руки сильные, натруженные, с мозолями, которые бывают только у тех, кто не боится тяжёлой работы. Одета в простое серое платье и фартук, на котором уже виднелись следы утренних хлопот.

Заметив меня в дверном проёме, женщина быстро вытерла руки и присела в глубоком реверансе, опуская взгляд:

— Доброе утро, ваша милость. Меня зовут Бека, если позволите. Я… меня наняли на днях на должность горничной. Из вашей ближайшей деревни Малый Верлис. Очень рада буду служить вам и вашему дому, госпожа.

Голос был негромким, спокойным, с лёгким деревенским акцентом, который выдавал её происхождение.

Я кивнула. Хорошо. Нам действительно нужны дополнительные руки, особенно сейчас, когда в доме внезапно прибавилось шестнадцать голодных ртов, шестнадцать детей, которых нужно кормить, одевать, присматривать за ними.

— Добро пожаловать в наш дом, Бека, — улыбнулась ей. — Надеюсь, Фания ввела вас в курс ваших обязанностей и объяснила, что от вас ожидается?

— Да, ваша милость, — кивнула Бека, поднимая глаза и встречаясь со мной взглядом на секунду, прежде чем снова опустить их. — Фания всё рассказала, всё показала. Я постараюсь изо всех сил не подвести вас, даю слово.

Еще раз кивнула и вернулась в столовую. Дети там уже рассаживались за столом — тихо и организованно, без малейшей суеты, без споров за лучшие места, без толкотни. Младшие ближе к середине стола, где их было легче контролировать, где они находились под присмотром старших. Старшие по краям, словно охраняя, защищая младших от чего-то невидимого.

Каждый нашёл себе место и замер, опустив глаза в ещё пустую тарелку перед собой, и сидели неподвижно, словно статуи, ожидая чего-то.

Я медленно обошла стол, разглядывая их, запоминая лица, пытаясь понять, кто есть кто, сколько им лет, в каком они состоянии.

Самые маленькие — которым, судя по росту, было от трёх до шести лет, — хоть и сидели тихо, но изредка поднимали глаза и с открытым детским любопытством разглядывали меня, столовую, других детей, Фанию, периодически выглядывающую из кухни. В их взглядах ещё теплилась искорка, та самая непосредственность, которая свойственна маленьким детям и которую так сложно убить окончательно.

Но старшие…

Старшие сидели с каменными, безжизненными лицами, с опущенными головами, и в глазах тех немногих, кто осмеливался иногда поднять взгляд и украдкой посмотреть на меня, читалось недоверие, настороженность, страх, а у кого-то — откровенная враждебность, замаскированная под равнодушие.

Это были не простые дети. Это маленькие старики, которые уже успели разочароваться в жизни, перестать верить взрослым, научиться ожидать подвоха отовсюду.

Я остановилась во главе стола, положила обе руки на резную спинку высокого стула и глубоко вдохнула, собираясь с мыслями, выстраивая в голове слова, которые нужно было произнести.

— Доброе утро всем вам, — произнесла я негромко, но достаточно чётко и внятно, чтобы каждый в комнате расслышал меня. — Меня зовут леди Микэль Верлис. Я владелица этого поместья, баронесса этих земель, и… и временная управляющая приюта, в котором вы все жили до вчерашнего вечера.

Ни одного звука в ответ. Ни шороха одежды, ни вздоха, ни шёпота.

Я продолжила, стараясь, чтобы голос звучал тепло, искренне:

— Понимаю, что для вас всё это — огромный стресс. Потеря дома, в котором вы жили, пусть и не самого хорошего дома. Переезд сюда, в незнакомое место, к незнакомым людям. Вы напуганы. Растеряны. Не понимаете, что будет дальше, чего от вас ожидают, надолго ли вы здесь. Это нормально. Это естественная, здоровая реакция на то, через что вы все прошли прошлой ночью.

Я сделала паузу, давая словам осесть, улечься в их сознании, и несколько младших детей робко подняли головы, глядя на меня широко распахнутыми глазами, в которых плескались любопытство и осторожная надежда.

— Хочу, чтобы вы знали одну очень важную вещь, — продолжила я медленно, отчётливо проговаривая слова, обводя взглядом каждого ребёнка за столом. — Пока вы находитесь под моей крышей, пока вы живёте в этом доме, вы будете в полной безопасности. Вас будут кормить три раза в день горячей едой. Вас оденут в чистую, тёплую одежду. О вас будут заботиться. Вас не будут бить, наказывать без причины, морить голодом или держать взаперти. А я, со своей стороны, займусь вопросом восстановления приюта или строительством нового здания, чтобы как можно скорее вернуть вам дом и нормальные условия для жизни. Это не пустые слова. Это моё обещание перед вами всеми.

Всё ещё давящая тишина.

А потом…

— К чему все эти расшаркивания?

Резкий, грубый голос, полный сарказма и едва сдерживаемой злобы — разрезал тишину, как нож, распарывающий ткань.

Я перевела взгляд на источник звука, напрягаясь внутренне.

В дальнем конце стола, почти у самой стены, сидел юноша лет шестнадцати — самый старший из всех присутствующих, судя по размеру и внешнему виду. Высокий, широкоплечий, уже почти мужчина, а не ребёнок. Тёмные волосы спадали почти до плеч неровными прядями, словно их давно не стригли или стригли самостоятельно, без особого умения. Из-под этих волос на меня смотрели серые глаза, полные вызова и затаённой ненависти.

Он сидел, откинувшись на спинку стула и скрестив руки на широкой груди, и смотрел на меня с издевательской, насмешливой усмешкой, которая не доходила до его глаз:

— Всё равно же используете нас всех, как шавок, заставите поработать, пока мы полезны, а потом выкинете на улицу, когда надоедим или станем обузой. Так всегда было, так всегда будет. Так устроен мир. Чего притворяться? К чему разыгрывать добрую благодетельницу?

Атмосфера в столовой мгновенно сгустилась до предела, стала почти материальной. Фания выглянула из кухни, зажав в руке половник и хмуро уставившись на юношу. Бека за ее спиной прижала руку ко рту, побледнев. Остальные дети втянули головы в плечи, словно физически ожидая взрыва, наказания или гнева.

Я не взорвалась. Я вспомнила все свои самые сложные переговоры. Кто же знал, что эти навыки понадобятся мне в общении с… детьми.

Вместо этого очень медленно выпрямилась, убрав руки со спинки стула, и сложила их перед собой на уровне пояса — спокойный, нейтральный жест, не угрожающий, но демонстрирующий контроль.

Посмотрела на юношу долгим, оценивающим взглядом, выдерживая его серые, полные злобы глаза, и произнесла ровным тоном:

— Представьтесь, молодой человек.

Он фыркнул презрительно, закатил глаза, но после нескольких секунд колебания всё же буркнул сквозь зубы:

— Кейран.

— Кейран, — повторила я, словно записывая это имя в память. — Приятно познакомиться, Кейран. А теперь назови, пожалуйста, фамилию.

Губы юноши искривились в почти торжествующей усмешке, и он выплюнул слова, словно яд, которым хотел меня обжечь:

— А у выродков и сирых нет фамилий, ваша ми-и-илость! — последнее слово он протянул особо издевательски. — Мы их не заслужили! Не заработали! Мы никто и ничто, мусор, от которого отказался мир!

Несколько детей вздрогнули, как от удара. Кто-то опустил голову ещё ниже, пытаясь стать невидимым. Маленькая девочка лет шести, сидящая рядом с Кейраном, тихонько всхлипнула.

Я выдержала долгую паузу, позволяя его словам повиснуть в воздухе, дать всем прочувствовать их тяжесть, их горечь, а потом произнесла, вкладывая в голос всю уверенность, на которую была способна:

— Вы глубоко ошибаетесь. Кейран, фамилия — это не награда, которую нужно заслужить тяжким трудом или подвигами. Это не привилегия, которую дают только достойным. Это просто имя рода, клана, семьи, к которой принадлежит человек по факту своего рождения. Если ваши родители носили какую-то фамилию, значит, и вы её носите, хотите вы того или нет, знаете вы её или нет. Даже если вам никогда не говорили эту фамилию, даже если вы её не помните, даже если она затерялась в документах, которые сгорели или были утеряны — она существует. Она ваша. И отсутствие знания о своей фамилии ни в коем случае не делает человека выродком, мусором или недостойным.

Я заговорила жёстче:

— Знаете, что делает человека выродком, Кейран? Не отсутствие фамилии. Не бедность. Не сиротство. Человека делает выродком только его собственные поступки, его выборы, его решения, как относиться к другим людям. С жестокостью, презрением, злобой или добротой и заботой. Только это. И ничто больше.

Кейран сощурился, и в глазах его мелькнуло недоумение. Я не дала ему опомниться, продолжая говорить, неумолимо вколачивая непривычные ему слова в сознание:

— Ты прав в одном единственном, Кейран. В мире действительно много жестокости. Много несправедливости. Много равнодушия и предательства. Многие взрослые действительно используют детей, эксплуатируют их, бросают, когда те становятся неудобными или перестают быть полезными. Это правда. Печальная, горькая правда. Но это не означает, что все взрослые такие. Это не означает, что я такая. И пока вы находитесь под моей крышей, я буду относиться к вам как к людям — маленьким людям, которые заслуживают уважения, заботы, крыши над головой и горячей еды на столе, — а не как к шавкам, как ты изволил выразиться.

Я выдержала паузу и добавила тише, но столь же твёрдо:

— Но взамен я ожидаю от вас уважения. К себе лично, к людям этого дома, которые работают не покладая рук, чтобы накормить и позаботиться о вас. И, что самое важное, к другим детям, сидящим рядом с вами за этим столом. Если вы не можете дать хотя бы этого минимума — элементарного уважения к окружающим, — то, боюсь, нам с вами действительно будет очень сложно ужиться под одной крышей.

Кейран смотрел на меня долго, напряжённо, и я видела борьбу, бушующую в его глазах — между желанием огрызнуться ещё раз, плюнуть мне в лицо словами, и чем-то глубоким, болезненным, что он старательно прятал за агрессией и сарказмом.

Наконец он фыркнул, резко отвёл взгляд в сторону и пробурчал себе под нос что-то совершенно неразборчивое, но больше не возражал, не пытался продолжить спор.

Я сделала глубокий вдох, ощущая, как руки дрожат от выброса адреналина, от напряжения этого короткого, но выматывающего разговора, но заставила себя расслабить плечи, разгладить лицо и улыбнуться — не широко, не фальшиво-радостно, просто мягко и успокаивающе:

— Теперь, когда мы договорились об основных правилах, хочу, чтобы вы знали ещё одну вещь. Вчера вечером меня официально назначили временной управляющей приюта. Это означает, что я отвечаю за вас не просто морально, а по закону, по документам, перед городской управой и короной. И я постараюсь сделать всё, что в моих силах, чтобы ваша жизнь стала лучше, а не хуже. Это тоже обещание.

Пауза, в течение которой несколько младших детей подняли головы и посмотрели на меня с робкой тоской.

— А теперь… приятного всем аппетита.

Я развернулась и вышла из столовой спокойным шагом, хотя внутри всё тряслось и угрожало вот-вот развалиться.

В холле остановилась, прислонившись спиной к прохладной стене, и закрыла глаза, делая несколько глубоких вдохов, пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце.

Господи помилуй. Это было… тяжело. Намного, намного тяжелее, чем я ожидала, готовясь к этой встрече.

Шестнадцать детей. Шестнадцать травмированных, напуганных, озлобленных на весь мир детей, которые не верят взрослым, не верят обещаниям, не верят, что жизнь может быть другой.

Может быть… лучше.

Как я справлюсь с этим? Как мне вообще удастся достучаться до них, пробиться сквозь стены недоверия, которые они возвели вокруг себя?

— Леди Микэль?

Я вздрогнула, резко открыла глаза и увидела Лану — жену Пирта, стоящую в нескольких шагах от меня и смотрящую с беспокойством.

— Лана, — выдохнула я, выпрямляясь и отлепляясь от стены. — Извините, не услышала вашего приближения.

— Я хотела бы поговорить с вами, госпожа, — произнесла она негромко. В её тоне звучала настойчивость, которую было сложно проигнорировать. — Если вы, конечно, не слишком заняты сейчас. Это… это важно.

Я кивнула, указывая жестом на гостиную, за которым скрывалось правое крыло дома с кабинетом:

— Конечно, Лана, пройдёмте. Поговорим там.