Глава 43 · Сюрпризы и странности

В кабинете я опустилась в кресло за столом, жестом пригласила Лану сесть напротив и сложила руки на столешнице:

— Слушаю вас, Лана. Вы хотели поговорить о чём-то важном?

Она кивнула, устраиваясь на краешке стула и складывая руки на коленях:

— Да, госпожа. Вы ведь просили меня проследить за экономкой Эмилией, верно? Понаблюдать за её поведением, за тем, чем она занимается, пока вас не было в поместье?

— Верно, — подтвердила я, напрягаясь внутренне. — Что вы узнали? Что-то не так?

Лана сделала паузу, явно подбирая слова, и на лице отразилось беспокойство:

— Не так — это мягко сказано, госпожа. Я наблюдала за ней все эти дни, пока вы были в городе, и заметила множество… странностей. Очень странных вещей.

Она наклонилась вперёд, понижая голос, хотя мы были одни в кабинете:

— Во-первых, она совершенно не занималась своими прямыми обязанностями. Вообще. Не проверяла работу горничных, не контролировала запасы в кладовых, не составляла списков того, что нужно докупить, не инспектировала прачечную. Просто… ничего не делала из того, что должна бы делать экономка. Целыми днями либо сидела в своей комнате, уставившись в стену, либо слонялась по дому без всякой видимой цели, словно призрак.

Я нахмурилась. Это подтверждало мои подозрения, которые зародились в последний день перед отъездом. Иногда люди просто не нуждаются во втором шансе.

— Но это ещё не всё, госпожа, — продолжила Лана. В её голосе появились нотки тревоги, почти страха. — Она периодически исчезала. Просто… пропадала на несколько часов. Мы с Сарой пытались её найти, проверяли её комнату — пустая, кровать не помята, вещи на месте. Спрашивали у Фании, у Амили, у нового садовника — никто не видел, никто не знал, куда она ушла. Проверяли конюшню — лошади на месте, значит, не уезжала. И вот так она пропадала часов на пять-шесть, а потом вдруг появлялась снова откуда-то. И что самое странное…

Лана замолчала, закусывая губу.

— Что? — подтолкнула я. — Говорите, Лана. Мне нужно знать всё.

— Она возвращалась в совершенно другом настроении, — выдохнула Лана. — Вся какая-то… радостная. Возбуждённая. Почти счастливая. Глаза блестят, на губах улыбка, щёки румяные. Словно побывала на празднике или получила прекрасную весть. Но на вопросы, где она была, что делала, почему пропадала, огрызалась, грубила, отказывалась отвечать, говорила, что это не наше дело, что мы слуги и должны знать своё место.

Моя тревога усилилась, превратилась в глухое предчувствие беды.

Куда она исчезала на столько часов? И почему возвращалась в таком приподнятом настроении?

— Спасибо, Лана, — произнесла медленно, чувствуя, как челюсти сводит от напряжения. — Это действительно очень ценная информация. Очень. Я… я обязательно разберусь с этим. Лично. В самое ближайшее время.

Лана кивнула, но не поднялась со стула, явно желая сказать ещё что-то.

— Есть ещё что-то? — спросила я, приподнимая бровь.

— О детях, госпожа, — начала она осторожно, подбирая слова. — Мы, то есть я и Фания с Сарой, распределили их вчера поздно ночью, когда драконорожденные привезли их сюда. Разместили в крыле для слуг, за лестницей, на первом этаже. Там есть большая комната, которую раньше использовали как склад для старой мебели. Мы освободили её, вынесли всё лишнее, принесли кровати из разных комнат, сдвинули их вплотную друг к другу, постелили чистое бельё, принесли одеяла, подушки. Разместили всех шестнадцать детей там. Но…

Она замялась, и я увидела сомнение в её глазах.

— Но? — подтолкнула я.

— Но места там совсем немного, госпожа, — призналась Лана. — Им тесно. Очень тесно. Кровати стоят впритык, едва можно протиснуться между ними. Шестнадцать детей в одной комнате — это много, душно и неудобно. Я понимаю, что это временная мера, но всё же…

Я задумалась, мысленно прикидывая планировку дома, вспоминая, какие комнаты пустуют, где можно было бы разместить детей более комфортно.

— А на втором этаже? — спросила я вслух, озвучивая пришедшую в голову мысль. — Там ведь есть несколько пустых комнат, которые не используются. Большие, просторные комнаты для гостей. Может быть, разместить детей там, хотя бы частично, разделить по возрастам?

Лана мягко, но твёрдо покачала головой:

— Если позволите не согласиться, госпожа, то я считаю, что это было бы ошибкой. Детям будет ещё более некомфортно, ещё более страшно, если вы дадите им комнаты на господском этаже, среди той роскоши, которая там осталась, пусть и поблёкшей. Они… они не привыкли к такому. Они всю свою жизнь прожили в тесноте, в бедности, на жёстких тюфяках, под рваными одеялами. Их приют был убогим, даже нищенским местом. И если вы сейчас внезапно дадите им большие светлые комнаты с резной мебелью, с мягкими перинами — это вызовет у них не радость, а ещё больше страха, неуверенности, ощущения, что они не на своём месте.

Она сделала паузу:

— Они будут бояться что-то испортить, сломать, запачкать. Будут ходить на цыпочках, не дышать полной грудью, постоянно ожидая наказания за малейшую оплошность. Будут чувствовать себя чужими, не своими. А еще… будут думать, что за этим последует… подвох. Это только усугубит их состояние. Лучше оставить их там, где они сейчас, среди слуг, в простой обстановке, к которой они привыкли. Со временем, может быть, когда они освоятся, привыкнут к новому месту, начнут доверять, можно будет подумать о переселении. Но не сейчас. Не так резко.

Я прислушалась к её словам, и логика была убедительной. Лана была права. Дети, прожившие всю жизнь в нищете, действительно могли испугаться внезапной роскоши больше, чем тесноты.

— Хорошо, — согласилась я, хоть и неохотно. — Вы правы, Лана. Пусть остаются там, где сейчас. Но проследите, пожалуйста, чтобы им было достаточно тепло, сухо, чтобы не было сквозняков, чтобы в комнату не задувал ветер. И чтобы у каждого было своё одеяло, своя подушка, свои базовые вещи. Не заставляйте их делиться всем на шестнадцать человек.

— Конечно, госпожа. Мы обо всём позаботимся. Если позволите, то и об одежде тоже. Мы познакомились с Элис. И если дети были у вас в планах… — уточнила Лана вопросительно.

Я сразу же заверила ее в том, что ткани накуплены и на этих детей. Пусть оденут из в нормальную одежду, хотя бы базовые комплекты с одной сменой. И белье.

Я сделала паузу, собираясь с духом, и задала следующий болезненный вопрос:

— А… а приют? Здание приюта? Насколько сильно оно пострадало? Там хоть что-то осталось, что можно восстановить?

Лана скорбно покачала головой, в её глазах мелькнула печаль:

— Сгорел дотла, госпожа. До последней доски, до последнего гвоздя. Люди Генерала чудом смогли удержать огонь от того, чтобы он не перекинулся на стоящий рядом лес. Пирт ездил туда рано утром, как только рассвело, проверял лично. Сказал, что остались только обугленные развалины фундамента, груды пепла и обломков, которые невозможно использовать. Восстанавливать там нечего. Совсем нечего. Если решите отстроить приют заново, придётся строить с самого нуля, с чистого места.

Внутри что-то сжалось, скрутилось узлом.

Значит, дети действительно остались без дома. Без крыши над головой, без того места, которое они привыкли называть своим, пусть оно и было убогим.

— Понятно, — выдохнула я. — Спасибо за информацию, Лана.

Женщина колебалась ещё мгновение. Я уже начинала переживать от того, сколько еще новостей в запасе у этой женщины.

— Ещё кое-что, госпожа, если позволите. Мы… мы с Фанией и Сарой пробовали вчера вечером и сегодня утром осторожно расспрашивать детей о том, как именно начался пожар, что они видели, что помнят. Думали, может, кто-то из них знает что-то важное, что поможет понять причину. Но…

Она замолчала с беспомощностью.

— Но? — подтолкнула я, хотя уже догадывалась, что она скажет.

— Но они либо молчат, отказываются говорить, отворачиваются, либо говорят совершенно противоречивые, несостыковывающиеся между собой вещи. Младшие вообще ничего толком не помнят, говорят, что проснулись от дыма и крика, а что было до этого — не знают. Средние говорят обрывочно, путанно. Старшие… старшие явно что-то знают, но не хотят рассказывать. Отмалчиваются или огрызаются, когда пытаешься надавить.

Я кивнула, переваривая информацию. Дети боятся говорить. Или действительно не знают. Или…или их запугали и заставили молчать.

— Понятно. Спасибо вам, Лана, вы мне очень помогли. Можете идти, заниматься своими делами.

Она поднялась, присела в лёгком реверансе и вышла из кабинета, тихо прикрыв за собой дверь. Я осталась сидеть за столом, уставившись в одну точку на стене напротив, и пыталась собрать мысли воедино, выстроить их в логическую цепочку.

Эмилия, регулярно исчезающая на долгие часы и возвращающаяся в странном настроении.

Приют, сгоревший дотла за одну ночь.

Дети, которые либо не знают, либо боятся рассказать, что произошло.

Веда…

Веда!

Я резко встала, отодвигая кресло. Мне нужно срочно поговорить с Ведой.

Нашла я её не сразу.

Сначала проверила комнаты для гостей на втором этаже, где её временно разместили, — пусто, кровать застелена, вещей нет. Потом спустилась на кухню — Фания сказала, что не видела её с самого утра. Обошла сад, заглянула в постройки.

Чертовщина какая-то!

Наконец обнаружила её в маленькой тесной комнатке для хранения белья, расположенной в дальнем углу первого этажа, где она перебирала стопки простыней, старательно делая вид, что занята крайне важным и срочным делом.

Постояла, наблюдая за этой странной картиной. Я действительно похожа на дуру?

— Веда, — окликнула резко с порога, и женщина вздрогнула всем телом, роняя простыню на пол.

— Госпожа Микэль! — пролепетала она, прижимая обе руки к груди в испуганном жесте. — Ох, вы меня так напугали! Не слышала, как вы подошли! Я… я просто помогала Фании навести порядок, детям ведь нужно чистое бельё, не хотелось все взваливать на ваших слуг. Мне показалось, что нужно проверить состояние, пересчитать, хватит ли…

Она тараторила быстро и сбивчиво, это само по себе было странным.

— Мне нужно поговорить с вами, — перебила её жёстко, не давая закончить. — О пожаре.

Веда побледнела так, но быстро кивнула, опуская глаза:

— Конечно, госпожа. Разумеется. Спрашивайте, что хотите. Я… я расскажу всё, что знаю.

Я шагнула в комнату, прикрывая дверь за собой, чтобы никто не подслушивал, и скрестила руки на груди:

— Как начался пожар? Что именно произошло? Расскажите мне всё с самого начала, не упуская деталей.

Веда принялась заламывать руки, слова полились быстрым, почти истерическим потоком:

— Свеча, госпожа! Обычная восковая свеча, которую кто-то из детей случайно опрокинул ночью! Кто-то видел, что ее не потушили. Мы до сих пор не знаем точно, кто именно, потому что все спали, никто не признаётся! Началось всё так быстро, так страшно быстро! Огонь распространился в считанные минуты, потому что здание же старое, дерево сухое, как трут, везде щели, сквозняки! Мы не сразу заметили, я проснулась только когда уже дым пошёл, запахло гарью! Начали будить детей, выводить на улицу, но крыша уже начала рушиться, балки ломались, искры летели! Это было ужасно, госпожа, просто ужасно! Слава всем богам, что драконорожденные оказались рядом и успели, иначе… иначе все дети погибли бы, сгорели заживо! Это настоящее чудо, что никто не умер!

Она говорила быстро, почти без пауз на вдох, но в её словах было что-то… неправильное. Словно она много раз проговаривала этот рассказ в уме, выучила наизусть, отшлифовала до блеска.

Я прищурилась и зашла с еще одной нетчоности:

— Вы подавали официальное заявление в городскую управу о хищениях, которые совершала прежняя управляющая Агнесса Кройт? Пытались достучаться до властей?

Веда на мгновение замолчала, словно сбившись с заготовленного текста, потом быстро закивала:

— Да, госпожа! Да, конечно, пытались! Мы доложили всем, кому только смогли! Писали письма, ездили лично! Но нас не пускали выше, говорили, что без официальной управляющей приют не может нормально функционировать, что нужно сначала назначить нового человека на должность, а потом уже разбираться с финансами и хищениями! Марис даже специально ездил в город, несколько раз, пытался пробиться к советникам, но его тоже не допускали, говорили, что у него нет полномочий, что он простой сторож…

Она замолчала, печально опустив глаза.

— Марис, — повторила я медленно, вспоминая, кто это. — Сторож, который, как вы говорили, так сильно любит детей, так заботится о них… Где он сейчас, Веда?

Веда отвела взгляд, уставившись в угол комнаты, её голос дрогнул, стал тише:

— Не знаю, госпожа. Честное слово, не знаю. Он… он пропал в ночь пожара. Мы его нигде не можем найти, никто не видел, куда он ушёл, когда исчез. Может быть, что-то случилось с ним в суматохе, может, задохнулся в дыму, может, упал, ударился… Или испугался, что его обвинят в чём-то, и сбежал подальше… Или… или…

Или он поджёг приют сам.

Эта мысль повисла в воздухе между нами, невысказанная вслух, но я прочитала её в глазах Веды, в том, как она смотрит на меня, ожидая, словно надеясь, что я сама приду к этому выводу, что ей не придётся произносить обвинение прямо.

Мороз пробежал по коже. Слишком идеальный козёл отпущения.

Я прищурилась, всматриваясь в её лицо:

— Дети останутся здесь, в моём поместье, под моей крышей и под моей защитой, пока я не решу, что делать с приютом дальше — восстанавливать, строить заново или найти другое решение. Они в полной безопасности, за ними присматривают мои слуги, их кормят и одевают.

Веда открыла рот, явно собираясь возразить, и на лице появилось деревенское, простоватое выражение озабоченности:

— Но, госпожа, это же ваш личный дом, ваше жильё! Дети будут мешать, создавать неудобства, шуметь, пачкать, портить вещи! Может быть, лучше найти какое-то временное помещение в деревне, попросить кого-то из крестьян приютить их на время…

— Я теперь временная управляющая приюта, — перебила я холодно, отчеканивая каждое слово. — Официально назначена городской управой, господином Иренеем лично, с печатью и подписью. Так что решение о том, где будут жить дети, какие условия им будут предоставлены, принимаю исключительно я. И никто больше. И они остаются здесь. Точка.

И вот тут произошло нечто странное. Пугающе странное…

Веда замолчала мгновенно. Словно кто-то выдернул шнур, обрывая звук.

Горестное, обеспокоенное выражение лица, деревенская простоватость, суетливость, взволнованность — всё это сошло, слетело с её лица, как театральная маска, снятая актёром после окончания спектакля.

Она смотрела на меня теперь совсем другим взглядом — острым, пронизывающим, оценивающим и холодным. В глазах плескалось что-то расчётливое, хищное, что заставило меня инстинктивно захотеть сделать хоть полшага назад.

Это длилось всего мгновение. Секунду. Может, две.

Я моргнула, ошарашенная невероятной переменой.

А потом маска вернулась. Так же резко, так же внезапно, как и исчезла.

Веда всплеснула руками, упала на колени прямо посреди комнаты и завопила с придыханием:

— Слава богам! Слава всем светлым богам и тёмным тоже! Это же настоящее чудо, чудо из чудес! Теперь всё будет хорошо, я знаю, чувствую! Дети наконец-то в надёжных руках, под защитой настоящей благородной леди! И вы о них позаботитесь, обеспечите им лучшую жизнь, я в этом не сомневаюсь! Кто если не вы, госпожа!

Я стояла, уставившись на неё, как на второе пришествие, и не находила слов, не могла сформулировать мысль.

Что это, чёрт побери, было?

Веда поднялась с колен, отряхнула юбки от пыли, присела в глубоком, словно театральном реверансе и выскользнула из комнаты быстрой, почти бегущей походкой, оставив меня одну среди стопок белья.

Я медленно выдохнула воздух, который задержала в лёгких, сама того не заметив.

Что-то здесь не так. Что-то очень — очень! — не так с этой женщиной.

Но что именно — я пока не понимала.

Но это… пугало.

Выйдя из комнаты для хранения белья, я почти столкнулась с маленьким вихрем энергии и радости, пронёсшимся мимо меня по коридору с громким, заливистым смехом.

Аника.

Моя маленькая, драгоценная, любимая Аника, с растрепавшимися тёмными волосами, выбившимися из утренней косички, с раскрасневшимися щеками, с глазами, сияющими от безудержного детского счастья.

— Мама! — завизжала она, заметив меня, и тормознула так резко, что едва не упала. — Мама, ты наконец-то проснулась! Наконец-то! Я так хотела разбудить тебя, но Мара строго-настрого запретила, сказала, что ты очень-очень устала и тебе нужно выспаться, и что если я посмею тебя потревожить, то тебе будет очень грустно!

Она бросилась ко мне, обняла за ноги с такой силой, что я едва удержала равновесие, и я присела на корточки, обнимая её в ответ, прижимая к груди, вдыхая знакомый запах её волос.

Внутри все мгновенно расслабляется, успокаивается, отпускает напряжение, которое держало всё тело в тисках с самого пробуждения.

Она в порядке. Моя девочка в полном порядке. Живая, здоровая, счастливая.

— Доброе утро, моё солнышко, — прошептала я, целуя её в макушку, в лоб, в щёки. — Как ты спала? Тебя ничего не напугало ночью? Не было страшных снов?

Аника отстранилась, глядя на меня снизу вверх с восторгом, лицо буквально светилось:

— Мама, мама, ты только представь! Ты знаешь, что у нас теперь в доме столько детей⁈ Столько-столько-столько! Целая огромная куча! Больше, чем пальцев на ручках! И они все живут у нас, прямо здесь, и я познакомилась с одним мальчиком, его зовут Тобиас, и он такой смешной, хоть и немножко грубый и говорит плохие слова, но Мара сказала, что это потому, что он просто не привык к доброте и ласке, и что нужно быть с ним терпеливой, и…

Она тараторила без остановки, без пауз на вдох, захлёбываясь словами, и я слушала вполуха, просто наслаждаясь звуком её голоса, её близостью, теплом её в моих объятиях.

И тут краем глаза заметила движение.

За углом коридора, у самого основания широкой лестницы, ведущей на второй этаж, осторожно, крадучись выглядывала чья-то макушка — светлые, растрёпанные, торчащие во все стороны волосы.

Кто-то подглядывал за нами, прячась, но любопытство явно побеждало осторожность.

Я прищурилась, вглядываясь в ту сторону, и макушка немедленно дёрнулась назад, пытаясь спрятаться полностью, но было уже слишком поздно — я всё видела.

— Эй, — окликнула я негромко, но достаточно, чтобы меня услышали. — Кто там прячется? Выходи немедленно. Не надо прятаться и подглядывать.

Пауза. Тишина. Только тиканье старых часов где-то вдали.

Потом из-за угла медленно, крайне неохотно, словно на расстрел идущий, появился мальчик лет семи.

Коренастый, крепко сбитый, широкоплечий для своего возраста. Светлые волосы торчали ежиком, явно неподдающиеся никакой расчёске. Серые глаза смотрели на меня с подозрением, настороженностью и плохо скрываемым вызовом. Шрам на левой щечке — старый, побледневший, но всё ещё заметный, придающий лицу задиристое выражение.

Хм… И что это у нас тут за шпион?

Я медленно выпрямилась, отпуская Анику, но оставляя руку на её плече, и протянула вторую руку, поманив мальчика пальцем:

— Подойди сюда, пожалуйста. Не бойся. Хочу познакомиться с тобой поближе.

Мальчик сдвинул брови, губы поджались в упрямую, недовольную линию. Он явно колебался, взвешивал, стоит ли подчиниться или лучше развернуться и убежать.

Но после долгой паузы всё же двинулся в мою сторону — медленно, настороженно, словно приближаясь к хищнику, готовому наброситься в любой момент.

Остановился в паре метров от меня, скрестил руки на груди в защитной позе и буркнул неприветливо:

— Чего надо?

Не успела я и рта раскрыть, как Аника тут же влепила ему звонкий подзатыльник, от которого он едва не споткнулся:

— Тобиас! Не груби! Это моя мама! Ты обязан быть вежливым и уважительным с ней! Понял⁈

Мальчик покосился на неё с обидой, потёр затылок и пробурчал себе под нос:

— Больно же…

— Будешь грубить — ещё получишь! — пригрозила Аника, поднося к его носу свой сжатый кулачок.

Я едва сдержалась, чтобы не рассмеяться. Моя маленькая дочь уже успела взять этого мальчишку под своё крыло, и воспитывала его, как умела.

— Меня зовут Микэль, — представилась я спокойно, присаживаясь на корточки, чтобы оказаться на уровне его глаз. — Я мама Аники и владелица этого дома, хозяйка поместья. Очень рада познакомиться с тобой, Тобиас. Аника много рассказывала мне о тебе.

Он смотрел на меня исподлобья, явно не зная, как реагировать, что отвечать. Поэтому упрямо молчал, сжимая губы.

— Тобиас работает руками, мама! — выпалила Аника восторженно, не выдержав паузы. — Он умеет чинить сломанные вещи! Сам! Без взрослых! И сегодня он починил мою новую куклу, у неё ручка совсем отвалилась, и я думала, что она сломалась навсегда, но он взял и приделал ручку обратно! Правда, здорово⁈

Я приподняла брови, искренне впечатлённая:

— Правда, очень здорово. Это полезный и ценный навык, Тобиас. Далеко не каждый взрослый умеет чинить вещи руками. Где ты этому научился?

Тобиас пожал плечами, отводя взгляд в сторону, и пробурчал:

— Отец был кузнецом. Лучшим кузнецом в деревне. Показывал мне, как молотком правильно работать, как металл гнуть и ковать, как гвозди делать. Я маленький ещё был совсем, едва до наковальни дотягивался, но многое запомнил.

В голосе мелькнула нотка гордости и бахвальства «маленького взрослого», которую он пытался скрыть, но не смог полностью.

— Твой отец, наверное, был очень хорошим и талантливым мастером, — мягко произнесла я. — И наверняка очень гордился бы тобой сейчас, видя, как ты применяешь то, чему он тебя учил.

Мальчик дёрнулся, словно я ударила его, ударила больно, в самое уязвимое место, и лицо исказилось — на мгновение что-то мелькнула боль, слезы и тоска. Но ребенок быстро спрятал это, снова натянув маску угрюмости и безразличия.

— Он мёртв, — выпалил он резко и грубо. — Сгорел заживо в собственной кузнице три года назад, когда там пожар случился. А мать моя сбежала с каким-то проезжим торговцем через месяц после похорон, бросила меня, даже не попрощалась. Так что ему теперь всё равно, гордится он мной или нет.

Моё сердце сжалось так болезненно, что на мгновение перехватило дыхание.

Боже. Этот ребёнок потерял отца в огне. И мать, которая бросила его, когда он больше всего нуждался в поддержке.

Я опустилась на колени перед ним, оказавшись совсем близко, и протянула руки, обнимая его. Несмотря на его напряжение, несмотря на то, что он сначала попытался отстраниться и вырваться.

Прижала его к себе и держала, не отпуская.

Тобиас замер в моих объятиях. Я чувствовала, как всё его маленькое, худое, угловатое тело напряглось до предела, словно окаменело. Как он не понимает, что делать — вырваться и убежать прочь или… или остаться, принять это непривычное, забытое им тепло.

В голове всплыли воспоминания из той, прошлой жизни.

Я мечтала усыновить ребёнка из детского дома. Серьёзно мечтала, когда окончательно поняла, смирилась с тем, что собственных биологических детей у меня никогда не будет.

Бесплодие, диагностированное врачами после долгих и мучительных обследований, попыток забеременеть, стало приговором всем моим надеждам и мечтам о материнстве.

Я изучала процедуры усыновления, ходила на консультации к психологам и социальным работникам, заполняла бесконечные документы, собирала справки.

Но так и не успела. Сначала — категоричный отказ мужа. А потом и авария на мосту случилась раньше, чем я довела бы дело до конца уже в одиночку, после развода.

И теперь… теперь ко мне прижимался, трясясь мелкой дрожью, мальчик, которому так отчаянно, так жизненно необходимы были любовь, забота, чья-то тёплая рука, которая не ударит, а погладит по голове и скажет, что всё будет хорошо.

Шестнадцать таких детей. Шестнадцать маленьких сломанных душ, которым нужна помощь.

— Вы все теперь в безопасности, — прошептала я Тобиасу прямо на ухо, прижимая его чуть крепче. — Все до единого. Обещаю тебе.

Тобиас вздрогнул всем телом. И вот я почувствовала, как его маленькие ручки медленно и неуверенно, словно забыв, как это делается, поднялись и обняли меня в ответ. Неумело и отчаянно.

Мы так и стояли несколько долгих, тихих секунд, а Аника тихонько смотрела на нас с сияющей улыбкой.

Потом Тобиас рывком отстранился, грубо вытер покрасневшие глаза рукавом и пробурчал, отворачиваясь:

— Мне… мне идти надо. Дела есть. Важные дела.

И умчался прочь по коридору, прежде чем я успела что-то сказать или остановить его. Аника хихикнула, прикрывая рот ладошкой:

— Он стесняется, мама. Но он очень хороший мальчик, правда ведь? Просто немножко грубоватый снаружи.

Я улыбнулась, вставая на ноги и взяв её за маленькую ручку:

— Да, солнышко моё. Он очень хороший. Просто ему нужно время, чтобы научиться снова доверять взрослым.

Мы с Аникой направились обратно через холл, собираясь подняться наверх в мою комнату. Дочка хотела побыть со мной, пока Мара помогает делать Эли выкройки. А мне нужно было взять купленный новенький блокнот и приступиться к отелю-таверне.

Но этому не суждено было сбыться. В дом стремительно влетела Сара — растрёпанная, запыхавшаяся, с раскрасневшимися щеками и широко распахнутыми глазами, полными тревоги.

— Госпожа! — пронзительно выкрикнула она, едва завидев меня. — Госпожа Микэль! К вам гонец! Прибыл только что, прискакал на взмыленной лошади! Говорит, что везёт важное послание лично для вас!

Я замерла.

Гонец? Откуда? От кого? Что случилось?

И чем мне это грозит?

— Где он? — спросила я быстро, уже двигаясь к выходу. Аника бежала за мной.

— У главного входа, госпожа! Ждёт вас!

Я подхватила юбки, чтобы не наступить на подол, и поспешила к массивной входной двери, с мимолетным удивлением обнаружила, что она уже целезонткая и новая. Распахнула её настежь и вышла на крыльцо.

На ступенях стоял молодой парень в испачканной дорожной одежде, держащий в руках запечатанное письмо с большой красной печатью. Позади него стояла лошадь, тяжело дышащая, явно загнанная долгим галопом.

— Вы баронесса Микэль Верлис? — спросил гонец, нахмурившись.

— Да. Это я.

Он протянул мне письмо, его руки дрожали от усталости:

— Срочное послание для вас, ваша милость. Из южной столицы. От… — он заглянул в небольшую записную книжку, которую вытащил из кармана, — от лорда Верлиса Старшего.

Мир качнулся.

Лорд Верлис?

По рассказу Фании я точно знала, что вдова после смерти мужа теряет имя его рода. Что Верлис — имя рода ее… моего… отца⁈

Я уже протягивала руку к письму, уже чувствовала, как паника волной накатывает на грудь с вопросами «Чем мне это грозит» и «К кому бежать, чтоб не прибило», когда гонец добавил:

— Прошу прощения, ваша милость, но должен предупредить. Письмо запоздало на три седьмицы. Только вчера нашли его в городской почтовой конторе, где оно застряло из-за путаницы с адресами. Его писали ещё девять седьмиц назад Ваш… — он снова заглянул в записи, — ваш дядюшка писал вам ещё тогда, задолго до…

— Дядюшка⁈ — переспросила я излишне громко и пронзительно.

Какой, к чёрту, дядюшка⁈

Гонец кивнул, листая записи, явно не понимая моего смятения, будто бы пугаясь, что мог сам ошибиться с адресатом:

— Да, ваша милость. Лорд… Энжен Верлис, как я понимаю — старший брат вашего отца, лорда Эдвина Верлиса. Ваш… дядя.

Я взяла письмо непослушными пальцами, уставилась на печать, на крупный, размашистый почерк, выводящий моё имя.

Дядя.

Ну конечно, у Микэль же был дядя, о существовании которого я и забыла.

И он написал ей письмо… два месяца назад?

Что он хотел? Зачем?

Я сорвала печать, развернула лист бумаги и начала читать.

И с каждой строчкой мир вокруг расплывался всё сильнее.