Глава 44 · Мне нужен… План!

Мика

Ветер трепал край письма в моих пальцах, пытаясь вырвать его и унести прочь. Как будто само небо не хотело, чтобы я прочитала эти строки, как будто кто-то там, наверху, предупреждал меня, что лучше бы мне этого не знать.

Но я уже читала, и перечитывала, и читала снова, пока слова не отпечатались в мозгу так глубоко, что я могла бы процитировать их наизусть. Даже если бы кто-то вырвал это проклятое письмо из моих рук прямо сейчас.

'Племянница,

До меня дошли слухи о твоём нездоровье после смерти мужа. Я выезжаю к тебе, чтобы убедиться, что с тобой всё в порядке. Прошло слишком много лет молчания между нами. Надеюсь, ты здорова.

Твой дядя,

Энжен Верлис!'

Короткое письмо. Сухое, без лишних сентиментов и красивых оборотов. Формальное, почти официальное, как будто родственник писал не племяннице, которую якобы любил когда-то, а деловому партнёру, с которым давно не виделся и теперь решил возобновить контакты исключительно из вежливости.

И всё же за этими выхолощенными фразами чувствовалось что-то такое, что заставляло меня перечитывать письмо снова и снова, пытаясь уловить тот самый подтекст, который прятался между строк.

Беспокойство? Вина? Запоздалая попытка восстановить связь после многих лет молчания? А может быть, это была просто проверка, желание убедиться, что «Микэль» всё ещё жива, здорова и не собирается создавать проблем семье, распродавая фамильное серебро направо и налево?

Я сжала пальцы на бумаге излишне сильно, край письма смялся. Только тогда я поняла, что стою здесь, посреди двора, уже добрую минуту, замерев как истукан и забыв обо всём на свете.

«Я выезжаю к тебе».

Это значит, что он уже в пути, что он уже решил, уже собрался, уже мчится сюда на лошадях или в карете, преодолевая расстояние между нами с каждым ударом копыт по дороге.

А письмо написано девять седьмиц назад. Девять седьмиц! Оно болталось где-то на почтовых станциях, прежде чем наконец добраться до меня. Девять седьмиц, за которые можно было объехать пол континента, не то что добраться из столицы до этого захолустного поместья на краю границы.

Боже милостивый. Он может быть здесь в любой момент. Может быть, через несколько дней. Может быть, завтра. Может быть, он уже стоит за воротами и ждёт, когда его впустят, а я здесь мнусь с письмом в руках и пытаюсь понять, что, чёрт возьми, мне теперь делать!

Сердце ухнуло вниз, провалилось куда-то в область желудка, и я почувствовала, как подступает тошнота, холодная, липкая, сжимающая горло так, что стало трудно дышать, трудно сглотнуть, трудно даже просто стоять прямо и не сгибаться пополам от внезапного приступа паники.

Дядя. Родной брат отца покойной Микэль. Человек, который знал её с детства, который помнил, как она выглядела в пять лет, как в десять, как в пятнадцать. Который знал её голос, её смех, её манеры, её привычки. Тысячу мелких деталей, которые делают человека тем, кто он есть, и отличают его от любого другого человека на этой планете.

А я?

Я была чужой душой в чужом теле!

Самозванкой, которая влезла в чужую жизнь, как в чужое платье, и теперь пыталась притвориться, что это платье сидит на ней идеально, что никто не заметит, что швы трещат по швам, что рукава слишком длинные, а подол волочится по земле. Я до сих пор спотыкалась о местные обычаи, с трудом вспоминала имена слуг, не знала, как правильно носить эти чёртовы корсеты и многослойные юбки! И постоянно ловила себя на мысли, что говорю что-то не то, делаю что-то не так, выдаю себя какой-то мелочью, на которую в прошлой жизни никто бы не обратил внимания, но здесь она торчит, как красный флаг на белом снегу.

Что, если он поймёт?

Мысль остро пронзила меня, я ощутила, как по спине пробегает холодок, как мурашки вскакивают на руках, несмотря на солнце.

Что, если он посмотрит на меня и сразу увидит? Увидит, что я не его племянница, что это не Микэль, которую он помнит, что в этом теле сидит кто-то совершенно другой, кто-то чужой, кто-то, кто не имеет права носить это имя, жить в этом доме, распоряжаться этим наследством?

С Аникой было легко. Она ребёнок, пятилетняя девочка, для которой весь мир состоит из простых понятий: мама добрая или злая, мама рядом или далеко, мама любит или не любит.

Она просто радовалась, что мама наконец-то перестала кричать на неё, перестала плакать, стала доброй, стала такой, какой должна быть настоящая мама, и этого было достаточно, чтобы она приняла меня без вопросов, без сомнений, без тени подозрения.

Со слугами было терпимо. Они видели барыню, леди, хозяйку поместья, и этого было достаточно. Они не знали покойную Микэль, чтобы замечать различия, чтобы ловить меня на мелочах, чтобы задаваться вопросом, почему госпожа вдруг стала говорить по-другому, двигаться по-другому, смотреть на мир другими глазами.

Фания… Фания, возможно, что-то и подозревала, это было очевидно по тому, как она смотрела на меня иногда. Но она молчала, принимала меня такой, какая есть, вероятно, списывая это на то, что не видела Микэль так часто даже в прошлом.

Но дядя?

Как мне обмануть его? Можно ли вообще обмануть человека, который знает «тебя» с детства?

В прошлой жизни я бы сказала: нет, невозможно. В прошлой жизни я бы посмеялась над самой идеей, что можно притвориться кем-то другим настолько убедительно, чтобы обмануть родного человека.

Но сейчас… сейчас у меня не было выбора. Либо я справлюсь с этим, либо всё рухнет.

Дом, безопасность для Аники, будущее для детей из приюта, работа для слуг, планы насчёт постоялого двора с Райнором — всё это может обрушиться в одно мгновение, если дядя скажет: «Это не моя племянница. Это самозванка. Лишите ее всего. А лучше — сожгите на костре». Ну, а что⁈

И самое главное… Отберут ли они Анику?

Отберут, конечно…

Посадят меня в тюрьму за мошенничество? Или просто объявят сумасшедшей и отправят в какой-нибудь монастырь, где запрут в келье и будут пичкать травами, пока я не перестану твердить, что не помню собственного прошлого?

Господи! Надо было спросить у Райнора, что бывает в этом мире за раскрытие попаданцев. Он попал сюда раньше, он наверняка думал об этом, наверняка взвешивал риски, наверняка выработал какую-то стратегию, как не выдавать себя.

А я? Я была настолько поглощена текущими проблемами — детьми, слугами, деньгами, приютом — что совершенно не подумала о том, что рано или поздно мне придётся встретиться с кем-то, кто действительно знал Микэль, и тогда мне придётся либо блефовать на грани фола, либо признаться в том, что я не та, за кого себя выдаю.

Ветер снова дёрнул письмо, пытаясь вырвать его из моих пальцев, и я вздрогнула, очнувшись от своих мрачных мыслей.

Нет. Хватит. Хватит стоять здесь и впадать в панику, как какая-то истеричка. Это не решит проблему. Это только усугубит её, потому что пока я стою здесь и дрожу от страха, время идёт, дядя приближается, а у меня до сих пор нет никакого плана!

Я резко выдохнула, заставляя себя взять себя в руки, распрямить плечи, поднять подбородок. Ладно. Дядя едет. Это факт, с которым мне придётся иметь дело. Но это не конец света.

И как я справлялась со всеми остальными проблемами? Я разбивала их на части. Анализировала, планировала, действовала.

Так почему сейчас должно быть по-другому?

Я сложила письмо и повернулась к гонцу, который всё это время терпеливо стоял рядом, держа под уздцы измученную лошадь, и явно ждал, когда ему скажут, что делать дальше.

— Спасибо за доставку, — я старалась, чтобы голос звучал ровно и спокойно, без намёка на ту панику, которая ещё минуту назад грозила захлестнуть меня с головой. — Идите на кухню, там вас накормят и дадут отдохнуть. Вашей лошади тоже нужны вода и корм. Сара или Лиди проведут вас.

Гонец кивнул с видимым облегчением, прижав кулак к груди в знак уважения:

— Благодарю, ваша милость.

Он повёл лошадь прочь, к конюшням, оставив меня одну посреди двора.

Слишком много. Слишком много проблем сразу, слишком много задач, слишком много людей, которые зависят от меня, слишком много решений, которые нужно принять прямо сейчас, не откладывая на потом, потому что потом может быть уже поздно.

Дети из сгоревшего приюта, каждый со своими травмами, страхами, болью, каждый требующий внимания, заботы, времени.

Веда, которая вела себя настолько странно, что каждый раз, когда я на неё теперь смотрела, по спине пробегали мурашки, потому что под маской деревенской простушки явно прятался кто-то совсем другой.

Эмилия, которая исчезала на часы непонятно куда и совершенно не выполняла свои обязанности.

Пожар, причину которого я так и не выяснила, и который мог быть как несчастным случаем, так и чьей-то злой волей.

Пропавший Марис, который исчез в ту же ночь, когда всё случилось, и которого никто не видел с тех пор.

Налог в двадцать тысяч златых, который нужно заплатить через месяц, и постоялый двор или трактир, который только в голове, а должен быть уже там, на повороте моих земель, если я хочу успеть.

И теперь ещё дядя. Который может появиться в любой момент и разрушить всё одним только взглядом, одним только вопросом: «Кто ты?»

Нет.

Нет!

Я сжала кулаки до боли, вонзая ногти в ладони, и резкая боль отрезвила меня, вернула в реальность, заставила снова дышать ровно, а думать — ясно.

Так дело не пойдёт. Если я сейчас поддамся эмоциям, если позволю себе развалиться на куски, как хрупкая фарфоровая кукла при первом серьёзном ударе — всё рухнет.

Дети останутся без крыши над головой. Слуги — без работы и зарплаты. Аника…

Аника.

Моя девочка. Моя дочь, которую я полюбила так быстро, так сильно, что даже не успела толком осознать, когда это произошло. Которая доверяла мне своими огромными глазами, полными любви и надежды. Которая каждое утро прибегала ко мне, обнимала, целовала, шептала: «Мамочка, я тебя люблю», и эти слова были дороже любых сокровищ, любого богатства, любой власти в этом мире.

Я не могу подвести её. Не могу позволить себе сдаться и отступить. Потому что если я отступлю — что будет с ней? Куда её заберут? К деду Эдвину, который избивал её мать и хотел отдать внучку в приют, лишь бы она не мешала его планам? К Лукасу, который готов был жениться на вдове только при условии, что она избавится от «довеска»?

Нет. Ни за что!

Решительность вспыхнула внутри меня, горячая, сжигающая страх дотла, как костёр сжигает сухую траву. Да, я попаданка. Да, я не знаю всех тонкостей этого мира.

Но я не растяпа, чёрт возьми. Я столько лет управляла филиалами отелей, где каждый день что-то ломалось, кто-то жаловался, кто-то устраивал скандалы, и мне приходилось тушить пожары налево и направо, не давая себе передышки.

Так почему сейчас должно быть по-другому?

Пора прекращать метаться и начинать действовать.

Я резко развернулась и быстрым шагом направилась к дому, почти бегом, потому что каждая секунда промедления была роскошью, которую я не могла себе позволить. Ветер трепал хвост, кидая волосы в лицо, но я уже не обращала на это внимания, потому что в голове уже выстраивался план.

Надо собрать всех и навести порядок. Расставить приоритеты. Разобраться с тем, что можно решить сейчас, и отложить то, что требует времени. Потому что дядя едет, и у меня, возможно, есть несколько дней, может быть, неделя, может быть, меньше. Но за это время я должна разобраться с текущим хаосом настолько, чтобы встретить его во всеоружии, чтобы он увидел не истеричную вдову, которая не справляется с наследством, а умную женщину, которая знает, что делает, и не нуждается ни в чьей опеке. И самое главное… чтобы он увидел во мне свою племянницу.

Но для этого нужен план с ответственными лицами.

Я влетела в дом через массивную дверь, которую Кайлас всего пару дней назад выбил ногой, как какой-то варвар из фильмов про викингов. Боже, это было словно бы в другой жизни.

Холл был пуст, только слышались отдалённые голоса слуг где-то в глубине дома и звонкий детский смех — наверное, убежавшая Аника играла с Марой, ей быстро надоело ждать, пока я освобожусь.

Мне нужна Мара. Я могла на неё положиться, могла доверять, она не задавала лишних вопросов, а просто делала то, что нужно.

Я остановилась, прислушалась к голосам и направилась в ту сторону, откуда доносился смех. Нашла их в гостевой покоев на втором этаже — Мара сидела на полу, поджав ноги под себя, а Аника показывала ей свою новую куклу, ту самую, которую купили ей в городе.

Девочка увлечённо рассказывала какую-то историю, размахивая куклой, как маленьким актёром в собственном театре, а Мара слушала с терпеливой улыбкой, которая говорила, что она уже слышала эту историю раз пять, но всё равно готова выслушать её ещё столько же раз, если это нужно ребёнку.

— Мара, — окликнула я с порога, и обе подняли головы, поворачиваясь ко мне.

Аника просияла, как маленькое солнышко, вскочила на ноги и бросилась ко мне с распахнутыми объятиями:

— Мамочка! Смотри, я придумала, что моя кукла — это принцесса, которая живёт в замке, и у неё есть дракон, который её защищает от злых людей! Правда, здорово?

Я присела на корточки, обняла дочку, прижала к себе, вспоминая, ради чего всё это, ради кого я борюсь и кого защищаю.

— Очень здорово, солнышко, — прошептала я, целуя её в макушку, в мягкие волосы, которые щекотали нос. — Ты у меня такая умница, такая придумщица.

Потом я отстранилась, взяла её за плечики и посмотрела в глаза, стараясь говорить мягко, но при этом серьёзно, чтобы она поняла, что сейчас не время для игр:

— Милая, мне сейчас нужно заняться очень важными делами. Взрослыми, скучными делами, на которых ты будешь зевать и скучать. Но мне нужна и Мара. Поэтому ты побудешь с нами в зале внизу, хорошо? Поиграешь с куклой, порисуешь мелками, которые я тебе купила, главное — не отвоекай недолго маму и Мару, ладно?

Аника надула губки, и на секунду я подумала, что сейчас начнётся каприз, но она, видимо, уловила что-то в моём тоне, потому что все же послушно кивнула:

— Ладно. Но ночью ты расскажешь мне ту сказку? Про дракона и принцессу?

— Обещаю, — улыбнулась я, снова целуя её, на этот раз в щёчку. — Обязательно расскажу. Самую лучшую сказку на свете.

Я поднялась на ноги и посмотрела на Мару, которая уже встала, разглаживая юбки, и смотрела на меня с лёгкой тревогой в тёмных глазах, явно чувствуя, что что-то не так, что что-то случилось.

— Мара, мне нужна твоя помощь, — произнесла я тихо, чтобы Аника не испугалась. — Собери, пожалуйста, всех в большом зале. Всех слуг, кто сейчас в доме или рядом с ним. Фанию, Сару, Лиди, Амили, Беку, Пирта, Лану. И… — я помедлила, взвешивая, — Веду и Эмилию тоже. Всех.

Мара кивнула, но в её глазах промелькнуло беспокойство, она осторожно спросила:

— Что-то случилось, Микэль?

— Слишком много всего случилось, — выдохнула я, в этих словах была вся правда, вся усталость, всё напряжение последних дней. — Пора наводить порядок. Мой кабинет слишком мал для такого количества людей, поэтому собираемся в зале. И, Мара… — я положила руку ей на плечо, сжала слегка, — ты тоже будешь присутствовать. Мне нужно, чтобы ты была там, рядом.

Девушка растерянно моргнула, явно не понимая:

— Но я… я же всего лишь горничная, Микэль. И няня Аники. Я не…

— Ты больше, чем просто горничная, — перебила я твёрдо, не давая ей продолжить эту бессмыслицу. — Ты человек, которому я доверяю. Один из немногих людей в этом мире, на которых я могу положиться полностью, без страха, что меня предадут или подставят. И мне нужна твоя поддержка на этом собрании, твоё присутствие рядом. Поэтому, пожалуйста, собери всех, а потом приходи сама. С Аникой. Она посидит рядом со мной, порисует мелками, пока мы будем обсуждать дела.

Мара медленно кивнула, по её лицу расползлась застенчивая, но счастливая улыбка. Улыбка, которая говорила, что мои слова для неё много значили, что она ценила это доверие:

— Хорошо. Я… я сделаю всё, как ты сказала, Микэль.

— Спасибо, — я сжала её плечо ещё раз. — Встретимся в зале через… скажем, десять минут? Этого хватит?

— Да, хватит!

Я кивнула, развернулась и быстро вышла из комнаты, направляясь в свой кабинет, потому что мне нужен был блокнот, тот самый новенький блокнот с чистыми страницами, который я купила в городе.

Сейчас он понадобится, чтобы расписать все проблемы, все задачи, всё, что требует немедленного решения, и разложить это по полочкам, превратить в упорядоченную систему, с которой можно работать.

Кабинет встретил меня тишиной и полумраком — солнце уже клонилось к закату, и свет через окна был тусклым, рассеянным, бросающим длинные тени на пол и стены. Я зажгла свечу на столе, пламя вспыхнуло ярко, осветив столешницу, и я достала блокнот, перо, окунула его в чернильницу.

И замерла.

С чего начать?

Проблем было так много, что они буквально громоздились друг на друга, как куча камней, готовая в любой момент обрушиться и похоронить меня под собой, и я не знала, за какой камень взяться первым, чтобы не вызвать обвал.

Ладно. Дыши. Сосредоточься. Ты проходила тренинги когда-то в прошлой жизни, помнишь? Срочное и важное в первую очередь. Важное, но не срочное — потом. Срочное, но не важное — делегировать. Не срочное и не важное — в помойку.

Сейчас мне нужно было разобраться с тем, что попадает в категорию «срочное и важное», потому что всё остальное подождёт, а вот это — нет.

Я начала писать, быстро, размашисто, почти не думая, просто фиксируя то, что вертелось в голове:

1. Дядя Энжен едет. Подготовиться.

Как именно готовиться — понятия не имела, но это точно было и срочно, и важно, потому что если он приедет, а я буду выглядеть как безумная вдова, которая не справляется с хозяйством — всё рухнет.

2. Веда — характеристики на детей.

Мне нужна была информация о каждом ребёнке. Об их прошлом, об их состоянии, о том, кто из них может быть в группе риска, кто требует особого внимания, кто может стать проблемой. Веда работала в приюте, она должна знать всё это, и если она не знает — пусть вспомнит как хочет, но к завтрашнему утру я хочу видеть список!

3. Эмилия — уволить.

Такая экономка мне не нужна. Второй шанс был нагло проигнорирован, она лгала мне в лицо. Чем быстрее она уедет отсюда, тем лучше для всех, потому что с такими людьми нельзя работать — они саботируют, подставляют, разлагают команду изнутри.

4. Кайлас…

Я замерла, глядя на эту строчку, на это имя, написанное моей рукой.

Кайлас.

Генерал, который разбил лагерь на моей земле без предупреждения. Чьи воины оскорбили Анику, назвав её выродком. Которого я публично отчитала, сказав держаться от меня и моей дочери подальше.

Но который… без раздумий спас детей из горящего приюта, рискуя жизнями своих людей.

Зачем мне Кайлас на собрании?

Потому что у него есть ресурсы. Люди, обученные воины, организация и дисциплина. Потому что он умеет управлять большими группами людей, умеет наводить порядок там, где царит суматоха. Потому что, как бы я ни хотела от него дистанцироваться, факт оставался фактом: его отряд стоит на моей земле, мы так или иначе были связаны, и игнорировать это было глупо.

К тому же… дети. Шестнадцать детей, среди которых были взрослые подростки вроде Кейрана, который смотрел на меня с презрением и явно не собирался меня слушаться просто потому, что я баронесса. Мне могла понадобиться помощь. Мужская рука и авторитет. Сила, которой у меня не было.

И ещё… если дядя приедет и увидит, что на моей земле стоит военный лагерь драконорожденных, у него возникнут вопросы. Много вопросов. И лучше, если Кайлас будет в курсе ситуации и сможет объяснить, подтвердить, прикрыть меня, если понадобится.

Но главное — главное было в другом.

У меня к нему будет дело. Дело, которое касалось безопасности детей, организации их жизни здесь, в поместье, и возможно — возможно! — помощи в решении проблем, которые не могла решить одна. Я понимала, что он мне ничего не должен, что вообще не его задачи, но…

Я не была настолько глупа, чтобы отказываться от помощи, когда она была нужна. Не была настолько горда, чтобы упрямо твердить: «Я справлюсь сама», когда очевидно, что не справляюсь. Гордость — это роскошь, которую я не могла себе позволить, когда речь шла о жизнях шестнадцати детей и будущем моей дочери.

Угроза того, что он сможет распознать в Анике свою же дочь… она не так велика, как то, что меня ждёт в случае провала здесь и сейчас. Разорение. Лишение Аники. Последствия раскрытия попаданства или конфискации земель.

Так что да, Кайлас мне нужен. И я позову его сюда, объясню ситуацию и предложу сотрудничество на условиях, которые будут выгодны нам обоим.

Я дописала:

4. Кайлас — попросить о помощи.

Захлопнула блокнот и быстро вышла из кабинета, направляясь к большому залу.