Глава 4

Мысль о нём, о его возвращении, висела надо мной тяжёлым, незримым грузом. Я была уверена, что от этого холодного ужаса, от этой каши в голове и боли, я не усну вовсе. Но тело, измученное травмой, взяло своё.

Весь следующий день прошёл в странном, замедленном ритме, как будто я наблюдала за собой со стороны. Утро началось с процедур: медсестра, щадящие уколы, завтрак, который я едва тронула из-за подкатывающей тошноты. Потом пришёл доктор — тот самый, спокойный и внимательный. Но сегодня его визит был другим. Он принес с собой папку и настроение серьёзного исследователя.

— Давайте проверим, как там наша память, — сказал он, усаживаясь на табурет рядом.

Сначала были простые вопросы. Моё имя? Я, после вчерашнего, неуверенно выдохнула: «Алина». Дата рождения? В голове — пустота. Я зажмурилась, пытаясь нащупать хоть что-то. И вдруг, как будто из-под толстого слоя ваты, проступила дата. Я произнесла её, не веря себе. Доктор кивнул и записал. Материнское платье… какое оно было в детстве? И тут, неожиданно, перед внутренним взором всплыл не образ, а запах — сладкий, пыльный запах фиалок и старого бархата. Я описала его, и доктор снова кивнул.

Он показывал картинки — обычные предметы, лица незнакомых людей, просил назвать их через пять минут. Я справлялась, но каждое усилие мысли отзывалось тупым ударом в висках. Потом были вопросы о вчерашнем дне, о том, что я ела на завтрак, имя медсестры. Здесь было хуже. Всё путалось, накладывалось одно на другое.

Но кое-что странное начало происходить. Пока я напрягала извилины, пытаясь вытащить ответы, в щелях между «правильными» фактами стали всплывать другие обрывки. Не связанные с тестами. Мгновения. Яркие, как вспышки.

Запах кофе и дорогой кожи в салоне автомобиля. Окно, за которым мелькают огни ночного города. Чувство пустоты и лёгкой тошноты, но не от болезни, а от чего-то другого.

Зеркало в золотой раме. В нём — отражение девушки в тёмном платье. Это я? Её глаза — мои глаза — полны слёз, но лицо абсолютно спокойное, почти каменное. И кто-то сзади поправляет прядь волос на моём плече. Холодные пальцы.

Звук хлопающей двери. Громкий, окончательный. И тишина после, такая густая, что ею можно подавиться. Я стою посреди огромной, холодной комнаты и смотрю на свои руки.

Это были не воспоминания в полном смысле. Это были ощущения, вырванные из контекста, без начала и конца. Как обгоревшие страницы из книги, которую я никогда не читала. Но они были моими. Я чувствовала это кожей, нутром. Они были наполнены такой плотной, почти осязаемой эмоциональной памятью — тоской, обидой, ледяным спокойствием, — что от них мутило сильнее, чем от лекарств.

Голова после всех тестов раскалывалась нестерпимо. Боль была теперь двойной: привычная, тупая, от удара, и новая, острая — от попыток пробиться сквозь туман к этим обжигающим осколкам прошлого. Весь мир казался затянутым грязноватой дымкой, звуки доносились как из-за толстого стекла.

Когда доктор наконец закрыл папку, я, превозмогая тошноту, спросила:

— И что? Что со мной?

Он взглянул на меня поверх очков, и в его глазах мелькнуло что-то сложное — профессиональное сочувствие, смешанное с осторожностью.

— Результаты… Об этом мы подробно поговорим, когда приедет ваш муж. Он должен быть в курсе.

Как ушат ледяной воды. Все эти крохи, эти обретённые и потерянные чувства, этот тяжёлый труд дня — и всё упиралось в Него. В его право «быть в курсе». Моё сердце упало куда-то в пятки. Я хотела крикнуть: «Скажите мне! Мне, это ведь мой мозг, моя жизнь!». Но не было сил. Только слабость и глухое, беспомощное сопротивление.

И этот миг наступил вечером. Дверь открылась, и в палату вошли они вместе. Доктор — деловитый, с папкой. И Он.

Артём.

Он вошёл не так, как вчера. Сегодня не было театрального замедления, снятия перчаток. Он был собран, как на деловой встрече. Его взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по мне, задержавшись на моём, наверное, испуганном и измученном лице, а затем перешёл на доктора. Он даже не поздоровался со мной. Просто кивнул в сторону врача, давая понять, что готов слушать, и произнёс ровным, властным тоном:

— Мы вас слушаем, доктор.

Эти «мы» резануло слух.

Доктор слегка кашлянул, открыл папку и начал говорить, обращаясь в равной степени к нам обоим, но его тело было слегка развернуто к Артёму, к главному слушателю.

— Как я уже говорил, у Алины Артёмовны — серьёзное сотрясение головного мозга. Картина типичная: сильный удар затылочной областью, что подтверждается гематомой и результатами обследований, которые мы провели утром. — Он говорил чётко, профессионально, но я ловила каждое слово, как утопающий. — Это обусловливает всю текущую симптоматику: сильные головные боли, головокружения, тошноту, общую слабость, свето- и шумобоязнь. Нервная система перенесла мощный удар, ей требуется полный покой для восстановления.

Он сделал паузу, перелистнул страницу. Артём стоял неподвижно, лишь его взгляд стал чуть более пристальным.

— Но главное, на что хочу обратить ваше внимание, — продолжил доктор, — это сопутствующая травме частичная ретроградная амнезия.

Я замерла. Артём медленно перевел взгляд на меня. В его серых глазах не было удивления. Было ожидание. Как будто он только что услышал подтверждение своим худшим подозрениям.

— Это означает, — голос доктора звучал как глас судьи, — что пациентка утратила доступ к воспоминаниям, относящимся к периоду, непосредственно предшествовавшему травме, а также, возможно, к более отдаленным событиям. Мозг, образно говоря, «стёр» файлы, повреждённые в момент удара. В случае Алины Артёмовны… — он бросил на меня быстрый, сочувствующий взгляд, — провал достаточно обширный. Она не помнит обстоятельств падения, плохо ориентируется в недавних событиях. Как показали сегодняшние тесты, сохранена базовая, так называемая семантическая память: имена, даты, общие знания. Но автобиографическая, личная память — повреждена и фрагментирована.

«Фрагментирована». Вот точное слово для тех обжигающих вспышек, что терзали меня сегодня. Осколки. Опасные, острые осколки.

— Что это значит? — спросил Артём. Его голос был ровным, но в нём явственно звучало: «Как это исправить?».

— Лечение самого сотрясения — это медикаментозная поддержка, покой, время, — объяснил доктор. — С амнезией… всё сложнее. Память — штука тонкая. В вашем случае, — он снова посмотрел на меня, и теперь в его взгляде была твёрдая, обнадёживающая убеждённость, — я прогнозирую, что память начнет возвращаться сама. Постепенно. Фрагментами. Мозг будет «перезаписывать» утраченные данные, проводя нейронные связи заново. Это может занять дни, недели, иногда месяцы. Никаких таблеток «от памяти» не существует. Главное — не форсировать события, не создавать стрессовых ситуаций, которые могут помешать процессу. Пациентке нужна стабильная, спокойная обстановка. — Последнюю фразу он произнёс с особой весомостью, глядя прямо на Артёма.

Тот молча кивнул, переваривая информацию. Его лицо было непроницаемой маской. Потом он спросил:

— И что, всё вернётся? Вся память? Без пробелов?

Доктор осторожно развёл руками.

— Гарантий нет. Чаще всего основные пласты воспоминаний восстанавливаются. Но какие-то эпизоды, особенно связанные с травмирующим событием или… эмоционально заряженные, могут быть утрачены навсегда или искажены. Мозг порой предпочитает защитить нас от слишком болезненных переживаний.

В палате повисло тяжёлое молчание. Слова «травмирующее событие» и «эмоционально заряженные» висели в воздухе, как обвинения. Я смотрела на профиль Артёма. Он задумался, его взгляд ушёл куда-то вдаль, в собственные мысли. Что он там искал? Надежду, что я всё вспомню? Или страх перед этим?

Потом он резко выдохнул и снова стал деловым.

— Когда её выпишут?

— Если динамика будет положительной, послезавтра. Но дома нужен будет абсолютный покой. Никакой работы, шума, нагрузок. И, повторюсь, — никакого давления. Воспоминания должны приходить сами.

— Понятно, — отрезал Артём. Он наконец-то повернулся ко мне полностью. Его глаза встретились с моими. В них не было ни капли тепла, только холодная, аналитическая оценка. Как будто я была сложным проектом, вышедшим из строя механизмом, который теперь предстояло починить в определенных, заданных им условиях. — Значит, будем ждать, когда твоя память соизволит вернуться. Доктор, благодарю за информацию.

Он кивнул врачу, давая понять, что разговор окончен. Доктор, бросив на меня последний, полный невысказанной жалости взгляд, вышел.

Мы остались одни. Он подошёл к окну, молча глядя на темнеющий город. Его спина, прямая и неприступная, была красноречивее любых слов. Врач только что расписал мое состояние. А он… он просто принял это к сведению. Как данность.

Я лежала, прижавшись к подушке, сжимая края простыни в ладонях. Голова гудела от боли и от услышанного.

И глядя на его жёсткий, отточенный силуэт на фоне вечерних огней, я впервые с ужасной, леденящей ясностью подумала: а хочу ли я, чтобы всё вернулось? Хочу ли я вспомнить, что связывало меня с этим человеком?

Пока я была пустым сосудом, я могла только бояться. Но доктор пообещал, что сосуд начнут заполнять. И я внезапно, до дрожи в коленях, испугалась не потери памяти, а её возвращения.