Глава 5

В больнице я задержалась дольше, чем прогнозировал доктор. Голова отказывалась приходить в норму. Иногда боль накатывала такой невыносимой, раскалённой волной, что я просто лежала, уставившись в одну точку на потолке, стиснув зубы, чтобы не стонать. Тошнота была моим постоянным спутником — вязкая, назойливая, отравляющая каждую минуту. Еда стояла нетронутой на столике; один вид йогурта или бульона вызывал новый спазм. Я существовала в каком-то полубреду, между сном и явью, где единственными событиями были уколы, измерения давления и призрачные, болезненные вспышки воспоминаний, которые уползали, как только я пыталась ухватить их за хвост.

В тот вечер, после разговора с доктором, Артём долго стоял у окна. Я наблюдала за его спиной, затянутой в безупречный пиджак, и чувствовала, как в нём копится напряжение. Оно было почти осязаемым — тихое, но мощное, как сжатая пружина. Потом он развернулся. Лицо его было лишено эмоций, но в самой этой завершённости, в твёрдости линии губ читалось: решение принято. Какое — я боялась даже гадать.

Он подошёл к койке и остановился так близко, что я почувствовала лёгкий, холодный запах его одеколона — что-то зимнее, с нотками бергамота и металла. Наклонился чуть, чтобы поймать мой взгляд. Его глаза, эти серые льдины, задержались на моих.

— Выздоравливай, — сказал он.

И голос его был уже другим. Не тем ледяным ударом, не завыванием вьюги, каким звучал в первый день. В нём был сдержанный, едва уловимый холодок, почти формальность, но без открытой агрессии. Как если бы он говорил деловому партнеру, с которым у него временные разногласия. Это не было теплом, но это было перемирие. Хрупкое, зыбкое.

Он выпрямился.

— Завтра тебя навещу.

И уже повернувшись к выходу, сделав несколько шагов, он вдруг замер в дверном проёме. Полуобернулся. Взгляд его скользнул по мне искоса, быстрый, оценивающий, и в нём мелькнуло что-то похожее на досадливое недоумение. Будто он вспомнил какую-то забытую, но обязательную формальность.

— Тебе… чего-нибудь принести?

Вопрос застал меня врасплох. За все эти дни никто не спрашивал, чего мне хочется. Меня кормили, лечили, обследовали. Мои желания не были частью уравнения. Я растерялась, сглотнула комок в горле и, не думая, ляпнула первое, что пришло в голову — что-то из самого далекого, смутного детства, где были безопасность и простые радости:

— Ага!.. Мандаринчики.

Слово прозвучало по-детски жалко и нелепо в этой стерильной палате. Я тут же покраснела, готовая провалиться сквозь землю.

Артём замер на секунду. Его бровь дрогнула — единственный признак удивления. Потом он просто, коротко кивнул.

— Хорошо.

И вышел, закрыв дверь без звука.

Мандаринчики. Он принёс их на следующий день. Целый сетчатый мешочек, ярко-оранжевый, как маленькое солнце в сумрачной палате. Он молча положил его на тумбочку и больше не касался этой темы. Я тоже. Но иногда, когда боль стихала, я брала один в руки, чувствовала шершавую, пористую кожуру, вдыхала резкий, бодрящий аромат. Он пах не больницей. Он пах жизнью. Чужой, непонятной, но жизнью.

И вот сегодня — день выписки. Утро началось с непривычной суеты. Медсестра принесла мою одежду — дорогие, мягкие шерстяные брюки, кашемировый свитер нежно-бежевого цвета, пальто из кашемира же, но другого, более глубокого оттенка. Все вещи были прекрасного качества, безупречно чистыми, и… абсолютно чужими. Я натягивала их, как костюм, и ловила себя на мысли, что боюсь что-то порвать, испачкать. Моя кожа? Моя жизнь? Нет, это была одежда Алины.

Артём приехал за мной лично. Он был в другом костюме, но том же пальто, и снова с этими вечными перчатками. Его присутствие заполнило собой всё пространство, вытеснив воздух. Я была так поглощена внутренней бурей — страхом перед выходом в большой мир, предвкушением, тревогой, — что почти не смотрела на него. Я сосредоточилась на ощущениях, как будто выходила не из больницы, а из долгой космической изоляции.

Первое, что ударило — это свет. Даже сквозь облачное небо он был ослепительным, резким после больничного полумрака. Я зажмурилась. Потом — звуки. Они обрушились лавиной: гул машин, чьи-то голоса, скрип снега под ногами санитаров, хлопанье дверей. Каждый звук отдавался болезненным эхом в моей растревоженной голове. Воздух — холодный, колючий, наполненный запахами выхлопа, снега и отдалённого дыма из труб. Я жадно вдыхала его, и от этого слезились глаза.

Артём молча взял меня под локоть, его пальцы легли твёрдо, но без грубости, просто направляя. Его прикосновение было как удар током — чуждое, но в нём была странная уверенность. Я не сопротивлялась, позволила вести себя к длинному, тёмному, очень дорогому внедорожнику. Шофёр, пожилой мужчина с невозмутимым лицом, уже ждал, держа дверь.

Дорога домой была для меня отдельным, сюрреалистическим путешествием. Я прилипла к стеклу, жадно впитывая картины проносящегося города. Вот сквер с заснеженными елями — что-то ёкнуло внутри, смутное ощущение, будто я там гуляла… или просто видела во сне? Вот огромный торговый центр с неоновой вывеской — полная пустота, будто я впервые на этой планете. Знакомое и незнакомое переплеталось, создавая мучительный, головокружительный коктейль. Я узнавала названия улиц, формы зданий, но не могла связать их с собой. Это было похоже на просмотр чужого, очень качественного фильма о городе, где я когда жила.

Артём молчал всю дорогу. Он что-то просматривал на планшете, изредка бросая на меня быстрые, нечитаемые взгляды. Его молчание было громче любых слов. Я чувствовала себя экспонатом, которого везут на новое место экспозиции.

И вот мы свернули в тихий, престижный район, застроенный особняками в современном стиле. Машина плавно подкатила к одному из них. Я смотрела на дом, пытаясь поймать хоть искру узнавания.

Он был… красивый. Большой, светлый, с панорамными окнами, тёмным деревом и серым камнем. Архитектура — лаконичная, дорогая, без излишеств. Как картинка из журнала о роскошной жизни. И абсолютно пустая. Ничего внутри меня не дрогнуло, не сказало: «Вот он, твой дом». Ни тепла, ни отторжения. Просто красивый посторонний объект.

— Мы приехали, — произнес Артём, прерывая молчание. Его голос прозвучал как команда.

Шофёр открыл мне дверь. Артём вышел первым и, обойдя машину, снова взял меня под локоть, чтобы помочь выйти и пройти по расчищенной, но всё равно скользкой дорожке к парадному входу. Его движения были отточенными, заботливыми в формальном смысле этого слова.

Он открыл дверь не ключом, а с помощью электронного кода, и мы вошли внутрь.

Первое, что поразило — тишина. Глубокая, безжизненная, почти звонкая тишина. И холод. Не температурный — отопление, видимо, работало исправно. Атмосферный. Холод совершенства.

Мы оказались в огромной гостиной с двойной высотой потолков. Всё здесь было выдержано в одной гамме: оттенки серого, бежевого, чёрного. Дорогой паркет, огромный ковёр, на котором не было видно ни пылинки. Диваны и кресла из кожи и замши, расставленные с геометрической точностью, будто их никогда не двигали. Минималистичный камин из чёрного мрамора, в котором, однако, не было ни золы, ни намёка на то, что в нём когда-либо горел огонь. На стенах — несколько больших абстрактных картин в тонких чёрных рамах. Всё безупречно, стильно, страшно дорого.

И абсолютно безлико. Нежилое.

Я медленно поворачивалась на месте, впитывая эту холодную красоту. Ни одной безделушки на полках. Ни одной случайно брошенной книги. Ни следа присутствия человека, его привычек, его жизни. Даже запах был нейтральным — чистый воздух с лёгкой ноткой дорогой полировки для мебели.

Артём снял пальто, повесил его в скрытую за панелью гардеробную и наблюдал за мной, за моей немой реакцией.

— Раздевайся, — сказал он просто. — Пойдём, я покажу, где твоя комната.

Твоя комната. Не наша спальня. Это прозвучало как ещё один удар. Но я была слишком ошеломлена, чтобы что-то анализировать.

Я послушно сняла пальто (оно оказалось на удивление лёгким и тёплым) и оставила его на стуле, который, как мне показалось, был поставлен именно для этой цели. Но мне не было сил даже удивиться этому.

— Пойдём, — он повёл меня по широкому, светлому коридору.

Дом был большим, но планировка казалась простой и открытой. Мы прошли мимо столовой с огромным столом из тёмного дерева на двенадцать персон, мимо современной, сияющей сталью и стеклом кухни, которая выглядела как выставочный образец. Всё было чисто, пусто и мертво.

Наконец он остановился у двери в конце коридора, отодвинул тяжёлую, но бесшумную дверь и пропустил меня вперёд.

— Вот. Ты будешь здесь.

Я переступила порог и замерла.

Это была не комната. Это был люкс в хорошем отеле. Огромная кровать с белоснежным бельём, низкий современный комод, туалетный столик с огромным зеркалом, дверь, ведущая, судя по всему, в собственную ванную. Окно во всю стену с видом на заснеженный сад. Всё в тех же бежево-серых тонах. Прекрасно. Бездушно.

Я обернулась к нему. Он стоял на пороге, не входя, его фигура чётко вырисовывалась на фоне светлого коридора.

— Где… где твоя комната? — спросила я, и голос мой прозвучал хриплым шёпотом.

Он едва заметно улыбнулся — губы дрогнули без участия глаз.

— В другом крыле. Чтобы не беспокоить тебя. Тебе нужен покой, как сказал доктор. — Он сделал паузу, его взгляд скользнул по моему лицу, по безупречной, пустой комнате. — Осваивайся. Ужин принесут сюда, в семь. Если что нужно — нажми кнопку на панели у кровати, позвонишь горничной. Меня, вероятно, не будет до позднего вечера.

И с этим он повернулся и ушёл, оставив дверь открытой. Его шаги быстро затихли в коридоре.

Я стояла посреди этой роскошной, ледяной клетки и медленно осознавала. Мы три года женаты. У нас есть этот огромный, безликий дом. И наши спальни — в разных сторонах дома. Ни одной общей фотографии на стенах. Ни одного намёка на совместную жизнь в этих безупречных интерьерах.

Я подошла к окну, обхватила себя руками, чувствуя, как дрожь пробирается изнутри, несмотря на тепло в комнате. За окном был тот самый сад, аккуратный, подстриженный, покрытый ровным слоем снега. Красиво. И так же безжизненно, как и всё здесь.

«Неужели за столько времени мы не обжили этот дом? Или он новый?» — пронеслось в голове.

Но вопросы задавать я не стала. Пока. Я решила осмотреться. Для начала. Мне нужно было понять, где я оказалась. И кто такая Алина, раз уж её жизнь теперь — моя. Я подошла к комоду, осторожно потянула за ручку первого ящика. Он бесшумно поддался. Внутри, аккуратно сложенные, лежали ряды дорогого белья, шёлковые пижамы. Всё новое, с бирками или явно не ношенное. Ничего знакомого.

Я закрыла ящик и подошла к туалетному столику. На нём стояли флаконы дорогой косметики, всё в идеальном порядке. Я открыла один — он был полным, но, кажется, никогда не использованным. Я посмотрела в огромное зеркало. Из него смотрела на меня знакомая девушка с большими, испуганными глазами на бледном лице, с повязкой, скрытой волосами. Дорогой свитер висел на мне мешком.

Это была я. Алина.

И этот дом, холодный и безмолвный, был моим миром. Нашим миром. Миром, в котором муж и жена живут в разных крыльях, а единственным знаком жизни стал мешочек мандаринок, брошенный на больничную тумбочку.