Глава 6

Сначала я просто сидела на краю этой огромной, слишком идеальной кровати, как парализованная. Недоумение и холодный ужас, исходящий от этих безупречных стен, сплелись в тугой клубок где-то под ложечкой. Это был не шок, а скорее глухое, тошнотворное осознание: вот оно. Мой дом. Моя золотая клетка.

Но сидеть и глотать комок страха было бесполезно. Нужно было действовать. Хотя бы для того, чтобы отвлечься. Я встряхнулась, как после дурного сна, и решила начать с самого очевидного — с более тщательного осмотра комнаты, которая теперь называлась «моей».

Я начала с самого большого объекта — шкафа-купе, занимавшего всю стену напротив кровати. Дверь бесшумно отъехала в сторону, открыв внушительное пространство. И снова — тот же парадный, безжизненный порядок. Ряды платьев, блузок, брюк — всё на вешалках одного типа, всё выдержано в спокойной, дорогой цветовой гамме: бежевый, серый, чёрный, тёмно-синий. Ничего яркого, дерзкого, неожиданного. Никаких потёртых любимых джинсов, никаких дурацких футболок с котиками. Даже домашняя одежда — это шёлковые и кашемировые комплекты. Всё висело с равными промежутками, как в бутике. Я провела рукой по ткани — кашемир, шёлк, тончайшая шерсть. Качество безупречное. И абсолютно безликое. Я не могла представить себя выбирающей эти вещи, надевающей их, чувствующей в них себя «собой». Они висели, как униформа для какой-то неизвестной мне роли.

Я открыла ящики внизу шкафа. Бельё — всё те же дорогие, новые комплекты, чаще чёрные или телесные. Колготки в индивидуальных упаковках. Носки. Всё идеально. Словно комната гостьи в отеле высшего класса, которую только что заселили.

Разочарованная, я переключилась на туалетный столик. Флаконы и баночки были известных, люксовых марок. Я открывала крышки, нюхала — лёгкие, сложные ароматы, никакой сладости или простоты. Пудра, тени, помады — всё в нейтральных, «естественных» оттенках. Ни одной кричащей красной помады, ни одного летнего блеска для губ. Я попробовала нанести тени на тыльную сторону ладони — пигмент отличный, ложится идеально. Значит, я умею этим пользоваться. Или… умела? Но сейчас эти кисти и палитры казались чужими хирургическими инструментами.

Стены. Совершенно пустые, кроме одной большой абстрактной картины в тонких рамках. Ни фотографий. Ни открыток, приколотых к пробковой доске. Ни детского рисунка на холодильнике (хотя холодильника тут и не было). Я подошла к окну, откинула тяжёлую, но бесшумную портьеру. За окном был тот же безупречный, заснеженный сад, подсвеченный скрытой садовой иллюминацией. Красиво, бездушно и… чужеродно.

Я принялась за комод. Верхний ящик оказался пустым, если не считать нескольких пачек новых носовых платков. Во втором я нашла несколько книг. Современная проза, интеллектуальные бестселлеры, пара сборников стихов. Книги были новыми, корешки не сломанными. Я открыла одну на случайной странице — текст был знакомым, но чувства, будто я уже читала эту книгу, не возникало. Может, я только покупала их для вида? Или читала, но без удовольствия?

Третий ящик заставил меня замереть. Там, аккуратно сложенные, лежали несколько папок. Я вытащила верхнюю. Внутри — документы. Мой паспорт на имя Алины Артёмовны. Диплом о высшем экономическом образовании престижного вуза. Документы на машину (дорогую, спортивную, которую я, судя по всему, не узнала бы в лицо). Страховки. Всё в идеальном порядке. Я листала страницы паспорта, вглядываясь в свою фотографию. Девушка с идеальной укладкой, с лёгким, но недобрым макияжем, смотрела на меня холодными, чуть насмешливыми глазами. Это было моё лицо, но выражение… оно было таким чужим, таким закрытым. Я не узнавала себя в этом взгляде.

Под папками лежал планшет в сером чехле. Я включила его. Пароль. Я попробовала дату рождения из паспорта — не подошло. Попробовала несколько очевидных комбинаций — ноль. Он был заблокирован. Еще одна запертая дверь.

Я погрузилась в это расследование с странным, почти болезненным азартом. Это было похоже на археологические раскопки в собственной жизни. Каждый предмет, каждая деталь должны были рассказать мне о себе, но вместо этого они только увеличивали пропасть между мной «сейчас» и той Алиной, которая здесь жила. Её вкусы, её порядок, её предпочтения — всё это было качественным, дорогим и абсолютно лишённым души. Как будто она не жила здесь, а лишь изображала жизнь по какому-то строгому, утверждённому кем-то сценарию.

Я так увлеклась, что не заметила, как за окном сгустились сумерки, а потом и вовсе наступил вечер. В комнате стало темно, и только свет от настольной лампы, которую я включила автоматически, выхватывал островки пространства.

В дверь постучали. Легко, почти неслышно. Вошла женщина лет пятидесяти, в строгом тёмном платье и белом фартуке — горничная, как я поняла. Она несла поднос.

— Ваш ужин, — тихо сказала она, поставив поднос на небольшой столик у кресла.

Я подошла и взглянула на тарелки. На одной — что-то вроде паровой котлеты из индейки с брокколи на пару. На другой — протёртый суп-пюре из цветной капусты. Всё выглядело… полезным. Клинически полезным. И абсолютно неаппетитным. Тошнота, притупившаяся за время моего занятия, снова слегка пошевелилась.

— Спасибо, но я не голодна, — сказала я. — Уберите, пожалуйста.

Женщина чуть удивилась, но без комментариев просто взяла поднос и вышла. И правда, голода я не чувствовала. Организм был ещё не в порядке, и эта еда, кажется, была рассчитана именно на такой, больничный, режим. «Бесспорно, полезно, — подумала я с лёгкой досадой, — но совсем не то, что хочется».

Я решила, что позже, когда проголодаюсь по-настоящему, проберусь на кухню и сделаю себе что-нибудь на свой вкус. А пока — продолжила копаться. Это было безумно интересно. Узнавать о своих (или её?) привычках, пытаться угадать свои умения. Тем более, что Артёма дома не было, и, как он сам сказал, будет поздно. Эта мысль давала странное ощущение свободы. В его отсутствии я могла быть просто любопытствующей, а не испуганной «женой».

Глубоким вечером, когда голова начала снова ныть от усталости и напряжения, я решила на сегодня прекратить свои исследования. И вспомнила про обещанный себе перекус. Проголодалась я слегка, но больше мне хотелось просто сделать что-то простое, нормальное, живое. Сходить на кухню. Приготовить себе еду. Как обычный человек.

Кухня, когда я туда добралась, поразила меня ещё больше. Это был храм современной техники. Глянцевые панели, встроенные духовые шкафы, огромная индукционная плита, матовые фасады шкафов без ручек. Всё сияло стерильной чистотой. Ни пятнышка, ни крошки. Ни чашки на столешнице, ни магнита на холодильнике. Холодильник, кстати, был размером со шкаф и при открытии издал тихий, важный гул. Внутри царил тот же идеальный порядок: все продукты в контейнерах, с этикетками. Овощи, фрукты, мясо, сыры — всё первой свежести, всё на своих местах.

Меня это не смутило. Наоборот, я с радостью обнаружила яйца, молоко, немного ветчины и зелени. Решила сделать омлет. Быстро, вкусно и — что важно — это было моё решение. Моё желание. Я нашла сковороду (она была тяжёлой, профессиональной, и висела на специальной рейлинговой системе), миску, венчик. Действовала почти на автомате, и это меня обнадёживало: значит, двигательная память, базовые навыки — на месте. Я разбила яйца, взболтала их, нарезала ветчину и зелень. Заложила масло на разогретую сковороду, и тут по кухне пополз знакомый, уютный запах жареного масла и яиц. Первый по-настоящему домашний запах в этом доме.

Я была в самом разгаре процесса, сосредоточенно помешивая будущий омлет, когда за спиной раздался голос. Низкий, усталый и полный неподдельного изумления.

— Что ты тут делаешь?

Я вздрогнула, чуть не выронив лопатку. Обернулась. В дверях кухни, прислонившись к косяку, стоял Артём. Он был без пиджака, рубашка расстёгнута на две пуговицы у ворота, а рукава закатаны до локтей, обнажая сильные предплечья. На лице его было то самое редкое выражение — чистое, неотфильтрованное недоумение. Он смотрел на меня, на сковороду, на разбросанные на столешнице скорлупки от яиц, как на сцену из параллельной реальности.

— Готовлю! — ответила я, пожав плечами, как будто это было самое естественное дело в мире. Хотя сердце колотилось где-то в горле.

Он хмыкнул. Коротко, беззвучно. Потом покачал головой, словно отгоняя наваждение, развернулся и ушел вглубь дома. Я слышала, как его шаги удалились по коридору.

Я пожала плечами уже для себя и продолжила. Омлет получился на удивление хорошим — пышным, золотистым, с аппетитными поджаристыми краешками. Я выложила его на тарелку, мысленно предвкушая как ем. Уже собиралась унести всё в свою комнату, чтобы поесть в одиночестве, как Артём снова появился в дверях.

Он прошёл на кухню мимо меня. Теперь я разглядела его лучше. Волосы были слегка взъерошены, как будто он проводил рукой по ним. На лице — следы усталости, но глаза были ясными, внимательными. Он прошёл к большому кухонному острову и сел на один из стульев. Сидел, уставившись перед собой, не глядя на меня, будто размышляя о чём-то очень важном.

Я стояла со своей тарелкой, глядя на его спину. И тут во мне что-то щёлкнуло. Не страх, не расчёт. Какое-то странное, почти детское чувство справедливости. Он дома. Он, видимо, тоже не ел. А я сделала омлет. И он получился большим.

Не долго думая, я поставила свою тарелку на стол, достала из шкафа еще одну, такую же простую белую тарелку, и выложила на неё ровно половину омлета. Поставила перед ним на столешницу острова. Потом села напротив, пододвинув к себе свою тарелку.

— Приятного аппетита, — сказала я тихо, но чётко.

И только тогда взяла свою вилку и приступила к еде. Омлет был действительно хорош. Тёплый, нежный, с приятным солоноватым вкусом ветчины и свежей зеленью. Я ела с аппетитом, которого сама от себя не ожидала.

Артём сидел как истукан. Он смотрел на тарелку перед собой, потом на меня, потом снова на тарелку. На его обычно непроницаемом лице происходила целая буря эмоций, которые он, видимо, не мог или не хотел контролировать. Там было то самое недоумение, смешанное с чем-то вроде… растерянности? Неловкости? Было странно видеть этого властного, уверенного в себе человека таким застигнутым врасплох. Минуту, другую он просто сидел, не двигаясь. Его пальцы лежали на столешнице рядом с вилкой, но не касались её.

Потом, медленно, будто совершая неестественное для себя движение, он взял вилку. Посмотрел на кусок омлета. И начал есть. Молча. Маленькими, аккуратными кусочками. Он не сказал «спасибо». Не сказал ничего. Но в самой этой его позе, в сосредоточенности, с которой он ел эту простую еду, было что-то… человеческое. Что-то, что пробивало сквозь ледяную скорлупу его совершенства.

Мы ели в тишине, нарушаемой только тиканьем каких-то скрытых часов. Я украдкой наблюдала за ним. Он ел не торопясь, но и не смакуя, будто разгадывал какую-то сложную задачу, связанную с этим блюдом.