Глава 7

Доев последний, самый вкусный кусочек омлета, я почувствовала странное, почти мирное удовлетворение. Я встала, отнесла свою тарелку к раковине и, пока Артём доедал свою порцию, машинально поставила на плиту чайник. Он закипел почти мгновенно. Я нашла две простые белые кружки (ничего лишнего, конечно), заварила чёрный чай пакетиками — в безупречном порядке баночек с рассыпным чаем я не стала копаться. Поставила одну кружку перед Артёмом на столешницу и вернулась на своё место.

Я отпила глоток. Чай был горячим, крепким, обычным. Но в этой обычности была своя правда. Я наблюдала, как Артём, закончив с омлетом, отодвинул тарелку и взялся за кружку. Он пил медленно, задумчиво, его взгляд был устремлен куда-то в пространство за моей спиной. В его позе, в том, как он сидел, ссутулившись лишь чуть-чуть, всё ещё чувствовалась усталость, но уже без того бронированного напряжения, которое было в больнице.

Тишина была не напряжённой, а скорее тяжёлой, насыщенной невысказанным. И я решилась её нарушить. Второй глоток чая придал мне какую-то смелость, рождённую, наверное, из той же простоты, что и этот ужин.

— Судя по твоей реакции, — начала я, глядя на него поверх края кружки, — я тебя вообще не кормила? — Он медленно перевёл на меня взгляд, но не ответил. — А что тогда я делала? Чем занималась? — продолжила я, чувствуя, как нарастает волна искреннего недоумения. — Ты говорил, мы три года женаты. Но мне что-то верится с трудом! Как это — жить вместе и не… не делать таких простых вещей?

Артём молча пил чай. Казалось, мои слова разбиваются о его непроницаемость, как волны о скалу. Он не моргнул, не изменился в лице. Просто ждал, пока я выскажусь. И когда я замолчала, выжидающе глядя на него, он наконец ответил. Не глядя на меня, а рассматривая свою кружку.

— Да. Женаты три года. Занималась домом. И собой.

Его голос был ровным, без интонаций, как диктор, зачитывающий сухую справку. В этих словах не было ни упрёка, ни похвалы. Просто констатация обязанностей. Как будто я была нанятым менеджером по содержанию имущества и поддержанию собственной презентабельности.

Меня передернуло от этой ледяной формулировки.

— Интересный ответ, — сказала я, и в моём голосе прозвучала лёгкая, но явная ирония. Больше я не стала комментировать. Что можно сказать? Это было слишком грустно и слишком… правдоподобно для той картины, которую я видела вокруг.

Он наконец поднял на меня глаза. Внимательно, пристально, будто пытаясь разглядеть в моих глазах следы притворства.

— Ты не помнишь? — спросил он. Просто. Без ожидания.

— Нет, — честно ответила я, качая головой. — Не помню. И… — я сделала паузу, обводя взглядом стерильную, сияющую кухню, — знаешь, сейчас, смотря на этот дом, я бы всё сделала по-другому. Не так.

Он замер, его пальцы чуть сильнее сжали ручку кружки.

— И меня теперь мучает вопрос, — продолжала я, глядя прямо на него. — Почему такая разница в восприятии? Неужели я так сильно изменилась из-за удара головой? Или… — я не решилась договорить. Или ты мне что-то не договариваешь?

Артём не ответил. Он просто смотрел на меня, и в его серых глазах мелькало что-то сложное, незнакомое — не гнев, не холод, а какое-то глубокое, утомлённое размышление. Будто я задала ему вопрос, на который у него и самого нет ответа.

Видимо, пора закругляться. Давить было бесполезно, да и голова снова начинала ныть.

— Ладно, — вздохнула я, отодвигая свою кружку. — Уже поздно. Пойду спать. Доброй ночи.

Я встала и направилась к выходу из кухни. Проходя мимо него, я чувствовала его взгляд на своей спине. И тут меня будто что-то дёрнуло. Спонтанный, необдуманный порыв, смесь любопытства, хулиганства и отчаянного желания проверить… Проверить что? Его реакцию? Свои чувства? Существовала ли когда-нибудь между нами хоть капля простой, человеческой близости?

Я не раздумывала. Не давая себе времени испугаться, я резко развернулась, сделала два шага назад и вплотную приблизилась к нему. Он сидел на стуле, и я оказалась почти вровень с ним. Он вздрогнул, откинулся назад, но не успел отстраниться. Я наклонилась и чётко, целенаправленно поцеловала его в щёку.

Но он дёрнулся неловко, и моё движение, рассчитанное на недвижимую цель, смазалось. Вместо запланированного лёгкого прикосновения к скуле, мои губы, соскользнув по его гладкой коже, на мгновение оказались… на его губах.

Это длилось меньше секунды. Миг непреднамеренного, шокирующего контакта.

Я ощутила сразу всё, с невероятной, обжигающей четкостью. Сначала — бархатистую, прохладную кожу его щеки, пахнущую едва уловимым, дорогим лосьоном после бритья. Потом — шершавость легкой щетины. И затем — тепло. Неожиданное, живое тепло его губ. Они были мягкими. Удивительно мягкими. И сухими. И в тот миг, когда они коснулись моих, по всему моему телу пробежала странная, электрическая дрожь — ни страха, ни отвращения. А чего-то другого. Острого, запретного, пугающе приятного.

Я отстранилась так резко, что чуть не потеряла равновесие. Его глаза, широко раскрытые от полнейшего, абсолютного шока, смотрели на меня. В них не было ни гнева, ни привычной холодности. Только чистое, животное изумление. Он был обезоружен. Совершенно.

Я не стала ничего говорить. Не извинилась, не попыталась объяснить этот абсурд. Я просто развернулась и рванула прочь из кухни, по коридору, в свою комнату, сердце колотилось так, будто хотело выпрыгнуть из груди.

Захлопнув за собой дверь, я прислонилась к ней спиной, пытаясь отдышаться. Щёки горели. Губы покалывали — то ли от стыда, то ли от этого мимолетного, украденного ощущения.

Потом я медленно прошагала к кровати, сбросила с себя одежду, натянула одну из тех шелковых, безликих пижам и залезла под одеяло. Выключила свет. В темноте ощущения стали только острее.

Я лежала, уставившись в потолок, и мысленно возвращалась к тому моменту. Бархатистость кожи. Шершавость щетины. И главное — тепло и мягкость его губ. Мне… мне эти ощущения понравились. Несмотря на весь ужас ситуации, на всю абсурдность моего поступка, на его явный шок. В этом прикосновении была какая-то дикая, первобытная правда, которой не было во всём этом доме, во всех этих дорогих вещах, в его холодных фразах.

Это был поцелуй не Алины, которая «занималась домом и собой». Это был поцелуй меня. Той, что сейчас, с пустой головой, но с живыми, сбитыми с толку чувствами. И этот поцелуй, случайный и дерзкий, сказал мне больше, чем все его слова за эти дни. Он сказал, что под этой маской холодного совершенства скрывается человек. С тёплой кожей и мягкими губами. Который тоже может растеряться. Которого можно застать врасплох.

И эта мысль была одновременно страшной и невероятно волнующей. Я повернулась на бок, прижав ладонь к своим всё ещё горящим губам, и закрыла глаза, пытаясь уснуть. Но перед глазами стояло его лицо, искаженное чистым, неподдельным изумлением. И на губах всё ещё жило то самое, украденное тепло.