Глава 8

Прошла неделя. Семь дней в этом огромном, безмолвном доме, который так и не стал домом. Время текло странно — то растягиваясь в бесконечные, тоскливые часы, то сжимаясь в один миг, когда я натыкалась на что-то, что заставляло сердце биться чаще.

Я продолжала своё медленное, методичное расследование. Теперь уже не только в своей комнате, а во всех доступных пространствах. Я открывала каждый шкаф, каждый ящик, изучала каждую полку. И с каждым днём мозаика под названием «Алина» складывалась всё в более чёткую, и всё более безрадостную картину.

Кабинет, оформленный в том же безупречном, холодном стиле. На столе — новейший ноутбук, закрытый на пароль. В ящиках — папки с финансовыми отчетами, выписками со счетов, договорами. Вся жизнь, казалось, была переведена в цифры и юридические формулировки. Я нашла папку с моими медицинскими картами — регулярные осмотры у лучших специалистов, дорогие процедуры по поддержанию внешности, визиты к психологу (и это заставило меня задуматься). Но ни одного чека от книжного магазина, ни билета в кино, ни смешной открытки от подруги.

Гардеробная была просто музеем дорогой одежды. Всё по сезонам, всё идеально. Я нашла коробки с обувью, каждая пара в индивидуальном мешочке. И ни одной потёртой, уютной пары балеток, в которых можно пробежаться по дому. Ни одного старого свитера, от которого «рука не поднимается выбросить».

Я бродила по пустым комнатам, прикасалась к холодному мрамору столешниц, к идеально отполированному паркету, и внутри росло чувство глухой, безысходной тоски. Это была не жизнь. Это была инсценировка жизни. Инсценировка, в которой у меня была роль «идеальной жены успешного человека». Роль, требующая безупречного внешнего вида, безупречного порядка в доме и, судя по всему, полного отсутствия каких-либо спонтанных, живых проявлений.

Артём всё это время практически не появлялся. Он исчезал рано утром, еще до того, как я выходила из своей комнаты, и возвращался глубокой ночью. Иногда я слышала тихий звук открывающейся входной двери, мягкие шаги по коридору в другом крыле, потом — тишину. Он не заходил ко мне, не звонил. Это было похоже на сосуществование двух невидимых призраков в одном пространстве. Я отметила это где-то на краю сознания, но мне было действительно не до того. Впечатлений от того, что я узнавала, с лихвой хватало, чтобы заполнить всё моё внимание.

И эти впечатления складывались в тягостное, унизительное понимание. Сидя в очередном ступоре на холодном кожаном диване в гостиной, я перебирала в голове находки: пустые, но дорогие ежедневники; коллекция сумок, которые выглядели так, будто их никогда не носили; подборка глянцевых журналов о светской жизни и дизайне интерьеров, заложенная на статьях о «правильном» образе жизни. Я смотрела на себя в огромное зеркало в прихожей — на отражение в дорогой, но безликой домашней одежде — и пыталась понять: почему?

Почему так? Почему я выбрала эту позолоченную пустоту? Почему очевидные, простые вещи — приготовить ужин, поставить на стол личную фотографию, купить дурацкий яркий плед — казались мне теперь откровениями, а для той Алины были, видимо, немыслимы? Ведь это же очевидно — дом должен быть живым. В нём должны быть следы жизни, а не музейная тишина.

И самое страшное — я начала её понимать. Ту, прежнюю себя. Не оправдывать, а именно понимать. По крупицам, по обрывкам в папках, по бездушной роскоши вокруг, я складывала образ женщины, загнанной в клетку собственного статуса. Женщины, которая, возможно, пыталась заполнить внутреннюю пустоту внешним совершенством. И которая в конце концов так устала от этой гонки, что сама стала частью интерьера — красивой, холодной и немой.

И в какой-то степени я даже начала понимать Артёма. Его усталое раздражение, его холодность, его убеждённость, что моя амнезия — «удобная» игра. Каким ему должен был казаться этот брак? Возвращался ли он в этот безжизненный дворец к жене-манекену, ведущей с ним вежливые, пустые разговоры о пользе паровых котлет? После того омлета, после того неловкого, живого момента на кухне, я вдруг осознала всю пропасть, что была между ними — между нами. Он, наверное, давно сдался. Перестал ждать чего-то настоящего. И моя «новая» растерянность казалась ему просто ещё одной, более изощренной формой манипуляции. Я бы, на его месте, наверное, тоже не поверила.

А еще… мне стали сниться сны. Яркие, насыщенные, как вспышки. И все они — о нём.

Не о том холодном, отстраненном Артёме, который приходил в больницу. А о другом. О том, чьи губы были тёплыми и мягкими.

В одном сне мы гуляли где-то в парке, не в этом выхолощенном саду, а в настоящем, с кривыми деревьями и падающими листьями. Он смеялся, и в его глазах не было ни капли льда. Он держал меня за руку, и его пальцы были не направляющей хваткой, а простым, тёплым сплетением.

В другом — мы сидели где-то в маленьком, уютном кафе, за столиком у окна. На столе стояли две потрескавшиеся чашки с недопитым кофе. Мы о чём-то спорили, я что-то горячо доказывала, размахивая руками, а он слушал, прищурившись, с той самой полуулыбкой, в которой была не снисходительность, а интерес. Настоящий интерес.

Третий сон был самым странным. Мы не разговаривали. Мы просто стояли в темноте, в какой-то неузнаваемой комнате, и он обнимал меня. Не для вида. Не как супруг. А так, как обнимают уставшего, потерянного человека — крепко, без слов, уткнувшись лицом мне в волосы. И в этом сне я плакала. Тихо, безнадёжно. А он просто держал.

Я просыпалась от этих снов с щемящим чувством под ложечкой, с влажными ресницами и с полным недоумением. Откуда это? Это память? Или просто игра травмированного воображения, которое, не найдя опоры в реальности, начало выдумывать себе прошлое, которого не было? Эти сны были такими живыми, такими эмоционально заряженными, что верилось в них больше, чем во все собранные за неделю доказательства «правильной» жизни.

И каждый раз, проснувшись, я смотрела в серый рассвет за окном и думала о нём. О том, кто приходил поздно ночью и уходил на рассвете. О том, чьё присутствие в доме я чувствовала, даже не видя его. О том, кто был и тюремщиком в этой золотой клетке, и, возможно, таким же её пленником.

Мои впечатления о себе складывались не очень хорошие. Я видела призрак женщины, которую не уважала и которой немного боялась. Но эти сны… они добавляли в эту мрачную картину странные, тревожные краски. Может быть, не всё было так однозначно? Может быть, под слоем льда и праха от той жизни когда-то тлели угли? И мой удар головой не столько стёр память, сколько сдул пепел, обнажив что-то ещё живое и болезненное?

Я не знала. Я только сидела в своём безупречном, пустом «люксе» и ждала. Ждала, когда вернётся память. Или когда вернётся он. Или когда наступит вечер, и я снова смогу заснуть и увидеть тот парк, то кафе, те объятия в темноте — единственное, что в этой новой, странной жизни казалось по-настоящему моим и по-настоящему реальным.