Глава 9

Мысль, чёткая и неоспоримая, пришла внезапно, как щелчок выключателя в тёмной комнате: нет, так больше нельзя. Не хочу жить как прошлая я. Эта тихая, мучительная неделя в музее собственной жизни подвела черту. Даже если память вернётся, даже если все эти холодные, правильные папки и платья вдруг наполнятся смыслом — я уже не смогу стать той Алиной. Потому что я уже увидела альтернативу. Потому что я уже испекла омлет и поцеловала его в губы. Потому что внутри меня теперь живет кто-то другой — растерянный, но живой.

А значит — вперёд. К жизни. К настоящей. И первое, что нужно сделать — поговорить с Артёмом. Честно. Без этих игр в амнезию, без его подозрений, без моих страхов. Мне нужно знать, смогу ли я рассчитывать на него. Не как на мужа из прошлой, сломанной жизни, а как на… на союзника. На человека, который живёт в этом же доме. Очень бы хотелось, чтобы он меня поддержал. Или хотя бы не стал мешать.

Проблема была в том, что поймать его было нереально. Я пыталась. Вставала на рассвете, ещё в синей полутьме, крадучись выходила в коридор — тишина. Его крыло было пустым, оттуда веяло холодным, нежилым воздухом. Вечером я изо всех сил пыталась не заснуть, сидела в гостиной с книгой (которую не читала, а просто перелистывала), прислушивалась к каждому шороху. Но усталость и остаточные последствия травмы брали своё: я отключалась, проваливаясь в тяжёлый сон на диване, и просыпалась уже утром в своей постели. Артём был как призрак — вездесущий в своей власти над этим пространством, но неуловимый в реальности.

Я упорствовала. Это стало моей маленькой, личной миссией. В конце второй недели моего пребывания в этом золотом склепе, я снова устроила засаду. Я сидела, уставившись в тёмное окно, где отражалась моя бледная, решительная физиономия, и боролась с тяжелеющими веками.

Разбудил меня резкий, глухой удар, донёсшийся, казалось, из прихожей, а потом — смутный грохот на кухне. Сердце рванулось в горло. Я подскочила, мгновенно проснувшись, и, немного поколебавшись (а вдруг грабители? но в таком доме — смешно), решительно направилась на разведку.

На кухне царил привычный, стерильный порядок. И единственное, что это порядок нарушало, было тело, распластавшееся за столом.

Артём. Он сидел, согнувшись, голова была опущена на скрещённые на столешнице руки. Не двигался. То ли спал, то ли просто думал. На полу рядом со стулом валялся его дорогой пиджак — будто он пытался повесить его на спинку, но промахнулся, и тот бесшумно соскользнул вниз. В воздухе витал едва уловимый, но отчётливый запах. Не виски, что-то другое. Дорогой, выдержанный коньяк, наверное. Запах крепкого, качественного алкоголя, который не перебивает, а лишь подчеркивает усталость.

Я подошла ближе, осторожно. Да, запах исходил от него. Я слегка озадачилась. Он всегда казался таким собранным, таким контролирующим каждую молекулу вокруг себя. Пьяный Артём… это было из области фантастики. Потом припомнила: днём горничная, подавая обед, вскользь упомянула, что хозяин, наверное, будет поздно, празднуют завершение какой-то важной многомиллионной сделки. Значит, праздновали.

Я посмотрела на его неподвижную фигуру. Похоже, он всё-таки крепко спал. Голова раскалывалась, наверное, не только у меня. Разговора сейчас явно не получится. Но мысль, мелькнувшая следом, была безжалостно практичной: а так, глядишь, помягче станет утром. Если помочь. Если не оставить его спать в таком виде за столом.

Я решительно подошла и тряхнула его за плечо.

— Артём.

Никакой реакции. Только глухое мычание. Я потрясла посильнее.

— Артём, проснись.

Он заворочался, его плечи напряглись, потом медленно, с огромным усилием, он поднял голову. Глаза были мутными, невидящими, полными тяжёлого, алкогольного сна. Он пытался сфокусироваться, но его взгляд скользил мимо.

Я наклонилась пониже, чтобы точно оказаться в его поле зрения. Увидела его лицо вблизи, без привычной маски контроля. Оно было уставшим, помятым, очень человечным. И очень молодым вдруг.

— Артём, пойдем в кровать. Здесь неудобно спать. Утром всё тело будет болеть от такой позы. Пойдём.

Мой голос прозвучал тихо, но настойчиво, как будто я уговаривала непослушного ребёнка. Я взяла его за руку выше локтя и потянула из-за стола. К моему удивлению, он не сопротивлялся. Послушно, тяжело поднялся на ноги, слегка пошатываясь, и позволил мне вести себя, как ведут слепого.

Я довела его до его комнаты — той самой, в другом крыле, куда я ещё ни разу не заходила. Толкнула дверь. Комната была такой же большой и безликой, как моя, но с более тёмными, мужскими акцентами. И с тем же ощущением временного проживания.

Я усадила его на край огромной кровати. Он сидел, обмякший, с опущенной головой, и смотрел куда-то себе под ноги. Теперь нужно было его раздеть. Я сомневалась, что он сам справится в таком состоянии. Без лишних мыслей, почти на автомате, я встала перед ним на колени (так было удобнее) и принялась расстегивать пуговицы на его белоснежной, теперь уже слегка помятой рубашке. Мои пальцы дрожали, но действовали точно. Он не помогал, но и не мешал. Просто смотрел. Его тяжёлый, тёплый взгляд был прикован к моим рукам, к моему лицу. В его глазах не было ни смущения, ни протеста — только глубокая, почти животная усталость и какое-то туманное любопытство.

Я стащила рубашку с его широких плеч, почувствовав под ладонями тепло кожи, упругость мышц. Потом, собравшись с духом, легонько толкнула его в грудь, заставляя опрокинуться на спину. Он тяжело рухнул на матрас, и я, уже стоя, принялась стаскивать с него ботинки (дорогие, из мягкой кожи), носки, потом, растегнув ремень, сняла брюки. Он лежал с открытыми глазами, почти не участвуя в процессе, лишь слегка приподнимал бёдра, когда это было нужно.

Когда он остался в боксерах, я натянула на него одеяло, тяжёлое и мягкое.

— Доброй ночи, — прошептала я.

Всё это время, пока я его раздевала, он смотрел не отрываясь. А как только я укрыла его, его веки дрогнули и закрылись. Через несколько мгновений раздалось ровное, глубокое сопение. Он уснул. По-настоящему.

Я стояла над ним, и мне до нестерпимости захотелось прикоснуться. Не из необходимости, не из практичности. Просто так. И я не стала отказывать себе в этом желании. Осторожно, почти невесомо, я провела ладонью по его волосам. Они были густыми, чуть жестковатыми, очень живыми. Я зарылась пальцами в эту тёмную массу, ощущая подушечками теплую кожу головы. Мысли кружились в голове: «Если я уйду к себе, то опять провороню его утром. Опять этот бесконечный день в пустоте. Опять никакого разговора».

Я посмотрела на кровать. Вернее, на её размер. Она была огромной. В ней с комфортом поместились бы трое. А он лежал с краю, оставляя больше половины пространства пустым.

Решение пришло мгновенно и казалось единственно верным. Чтобы уж наверняка. Чтобы наконец поговорить.

Я прошла на свою половину дома, сняла с кресла мягкий плед. Вернувшись в его комнату, я прикрыла дверь и, стараясь не шуметь, устроилась на свободной стороне кровати. Завернулась в плед, положила голову на подушку и уставилась в потолок, слабо освещенный городским светом из-за штор.

Рядом равномерно и глубоко дышал он. Запах дорогого коньяка, его кожи, свежего белья смешивался в темноте в один, странно успокаивающий аромат. Это было неловко, нагло, возможно, безумно. Но это было действие. Мой первый по-настоящему самостоятельный и решительный поступок в этой новой жизни. Я не ждала, пока память вернётся или пока он снизойдёт. Я взяла и пришла.

И засыпая под его размеренное дыхание, я думала только об одном: завтра утром, когда он откроет глаза, разговор точно состоится. Хочет он того или нет.