Глава 24

– Ритуль, может вот такое, а? Весёленький цвет, как думаешь?

Мама прикладывает к груди отрез из бирюзового атласа. Кривлюсь, но вовремя исправляюсь и выдавливаю улыбку. Она у меня рыжая теперь. Бирюза не очень. Но, я старательно веду себя прилично, я же хорошая девочка… хорошая дочка. Не хочу обижать, но и здравый смысл донести тоже не получается.

– Мам, может готовый вариант? – ещё раз предпринимаю попытку переубедить.

И ещё хочу добавить пару предложений… но молчу. Хорошая девочка – помню про это.

– Хочу что-то свежее, – воодушевлённо отвечает, – не шаблонное как у всех. Своё!

Прикрываю глаза. Боже мой…

Поглядываю с тоской на пёстрые ряды из мотков с тканью, какой-то фурнитурой, нитками и прочим… Мама в приподнятом настроении, вот уже неделю как. Такая счастливая, словами не передать. У меня всё диаметрально противоположно, но собой её настрой не порчу. Терплю. Улыбаюсь. Не имею я право желчь выбрасывать в атмосферу только из-за того, что у неё в личной жизни всё ништяк, а у меня пробито дно.

И ведь ничего не расскажешь! Мне не хватит духа рассказать о том, что есть видео позорное и про унизительную сцену в туалете юридического. Моя мамочка умрёт от потрясения, если узнает. В её голове – я цветочек. Приходится соответствовать.

Только когда она ко мне интерес теряет и отворачивается к очередным моткам, смотрю в пол, пряча эмоции.

Я домой хочу. Я устала. Я седьмой час брожу между тряпками, нитками, пуговицами и прочей фигней!!! А всё почему? А потому что мама летит в отпуск… И ей срочно нужен тот самый сарафан по щиколотку, но такой, чтобы пипец объёмный и летящий. Как в молодости бурной…

У меня дёргается глаз.

Как пчёлка она кружится вокруг пёстрого разнообразия, вся такая воздушная и лёгкая. А я вот придавленная пудовой стеной рядом плетусь. Моя кислая мина повод подтрунивать у скучающих продавщиц. Вот им весело.

В какой-то момент начинает звонить телефон из маминой сумки, хочу окрикнуть, но она так увлечена, что приходится самой лезть и смотреть кто там такой настырный. Третий раз звонит. Наверное, её «молодой человек». Я, кстати, его видела мельком. Невысокий, коренастый, около пятидесяти лет с залысиной, но вполне весёлый дядька. Чисто внешне не айс, но мама от него в восторге, судя по поведению, а он сам такими глазами на неё смотрит, что хоть с огнетушителем рядом бегай.

Л-любовь.

Изрядно помучавшись, выуживаю вопящий аппарат и вижу:

«Оля С»

Мурашки по коже… потому что я знаю только одну Олю С… одну.

Руки дрожат, кидаю взгляд на спину мамы. Не смотрит. Отступаю назад, дыхание сбивается… Зачем она звонит? Внутренняя тревожность нещадно накидывает варианты. Один хуже другого.

В груди разливается паника, выхожу из магазина, как можно тише дверь прикрывая, пальцы колет, но я всё равно нажимаю на принять… Зажмуриваюсь. Ветер в лицо, волосы в разные стороны разносит, а в груди всё сжимается. Каким-то шестым чувством понимаю, что сейчас будет полный пиздец.

Через вздох слышу:

– Взяла всё-таки! – орёт Ольга Семёновна в трубку торжествующе-зло, – Проснулась совесть наконец-то?! – и без перехода: – Мой мальчик между жизнью и смертью!!! Из-за твоей паскуды – дочери! Вырастила шалаву!!! Шаболду! Я его засажу, поняла меня?! Чуть не убили мальчика моего! Я так этого не оставлю! Найду управу! Всех вас закопаю! Что-то случится, я так не оставлю!!! Засажу!!! – голос срывается на визг.

Обмираю вся, в груди бьётся сердце, намереваясь вырваться из тела. Засажу? Больница? Грубые слова ранят, но это ничто по сравнению с тем, что было сказано.

Игнат… она про него сейчас? Фантомная боль в теле. Синяк на руке пульсировать начинает, я словно чувствую пальцы Андрея там и на шее тоже, когда он меня словно куклу прогнул над унитазом.

И именно в тот момент, когда я не знаю, что сделать правильнее, ответить ей или сбросить, у меня вырывают телефон. Резко и рывком. Вздрагиваю оборачиваясь.

– Я сказала, – звучит очень тяжелый и спокойный голос мамы, – чтобы ты больше никогда не звонила мне, разбирайся со своим уголовником сама!

Мимо народ идёт, мы на ступенях в магазин стоим, ветер, голоса, но я слышу только то, что они говорят, полностью концентрируюсь на маленьком пластике в руках матери.

– Он не виноват! Его подставили! Андрюша никогда!!! Это твоя шлюха его подставила! Натравила на него мужика! Это она! Он в больни…

Лицо мамы каменеет и становится каким-то отталкивающе яростным. Отступаю на шаг, слетаю с одной ступени и ногу подворачиваю, но не чувствуя боли выпрямляюсь. Дыхание давно сбито, а пульс скачет как ненормальный. Ловлю все эмоции, жадно всматриваюсь.

– Я всё сказала! – Жёстко рубит. – Будешь звонить, я напишу на тебя за преследование, понятно?

Мама сбрасывает и разворачивается ко мне, сокрушённо выдыхая ловя мои глаза. Там нет больше ярости. Просто какая-то грусть, словно она расплакаться хочет от бессилия, но держится. И это меня пугает.

– Узнала всё-таки.

Слёзы наворачиваются.

Мамочка…

Стыд обжигает до самого нутра.

– Мам… – голос сипит.

Ближе подходит и обнимает крепко, пряча меня на своей груди, нежно гладит по спине. Мою дрожь мы ощущаем вдвоём.

– Идём домой, фиг с ним с этим платьем, всё против… Не нужно оно мне! Не хочу уже.

Господи…

– Мам… – зову ещё раз.

– Давай дома, – устало шепчет, не смотря в глаза.

И я повинуюсь, на негнущихся ногах спускаюсь на асфальт. В голове ворох. Мозг отказывается воспринимать информацию. Её так много, она какая-то бессвязная, совершенно дикая. И мой взгляд, который я прячу за очками, тоже дикий. Самый главный страх, то, чего я боялась – произошло.

Лихорадочно думаю о том, как оправдываться, как слова подобрать, как минимизировать удар. И как в далёком детстве начинаю заламывать пальцы.

Щемит сердце. Остро, болезненно, удушающе. Хорошая девочка во мне тихо плачет от отчаяния. Девочка больше всего боится расстроенных глаз матери. Не оправдала ожиданий, не слушала, натворила глупостей. Сделала всё то, что делать было нельзя. Опорочила ни только себя, но и родных, окунула в грязь… теперь все знают, что её воспитать нормально так и не смогли. А ведь отец в пьяном угаре кричал матери:

– Шлюху из неё воспитаешь!!! Вот увидишь!

Получается, что вышла шлюха.

***

Мы разговариваем до позднего вечера, но нормального разговора бы не случилось, если бы сразу по приходу, мама не развернулась и не сказала:

– Я люблю тебя. Не важно, что и когда ты сделала, я просто люблю тебя. Любую. Виноватую в чём-то или не виноватую, правую или не правую. Ты моя девочка и я тебя люблю. Просто помни об этом. Всегда. Ничто на мою любовь не повлияет. Ты, наверное, думаешь, что я злюсь, что начну как-то ни так на тебя смотреть? Не начну, родная…

Что-то внутри дрогнуло.

Кинулась на шею и разрыдалась. Потому что стопудовая стена плавно поехала вниз. Там много этих стен, но на одну стало меньше.

Под конец, оглушённая информацией, я совсем не знаю, что делать. Плакать от счастья или от боли. Вопреки моим страхам, мама реагирует спокойно, она не нагнетает, а наоборот сглаживает углы.

Есть один неоспоримый факт. Она знает всю неприглядную правду. Всё гнило нутро знает… И как оказалось, не первый день.

Моя подруга, предварительно сговорившись с моей же матерью пошла и всё выложила моему бывшему парню. Вот такая история. Пожалуй, больше преданной чем сейчас, я никогда себя не ощущала.

Мне хочется плакать, но уже не получается. Глаза горят, все красные, по венам вместо крови яд. Вместо благодарности, я испытываю ненависть.

– Девочка моя… – мама за руку берёт, – мы за тебя очень сильно испугались.

– Зачем вы решили полезть в это? Вы меня спросили? Зачем вы ему это сказали?! – кричу в какой-то защитной реакции, – Зачем полезли?! Я просила?! Он просто придурок, понимаешь, просто придурок! Обиделся и мстил. Он бы успокоился! А вы взяли и ему рассказали! Господи… ну, зачем?! Зачем? Кто просил?! Лучше бы он дальше продолжал лезть, чем всё это сейчас знает Игнат!!! Ты что не понимаешь, что вы сделали?!

Падаю на кровать и закрываю лицо руками. Не верю! Не верю. Мало того что знает мама, но знает и Игнат. Весь мой позор знает. Господи. Минуту назад я была почти счастлива, а сейчас получив новые вводные, остро ненавижу весь мир.

Вот теперь больно режа, почти прорывая клетки, из глаз потекли слёзы, полностью размазывая меня.

Мама рядом садится, пытается обнять. Плечами веду, захлёбываюсь рыданиями. Как же она не понимает, что этим всем убили. Взяли и убыли меня. Тот в чьих глазах я должна была остаться просто дурой, считает меня теперь шлюхой безголовой.

– Андрей приходил, – вскидываю голову резко, мама болезненно улыбку тянет, – Да, Рит, он пришёл, вывалил тут всё, с грязью тебя смешал, – в уголках глаза скапливаются слёзы, мама смахивает, но продолжает, – он сказал, что не оставит тебя в покое. Прости моя девочка, у нас просто не было другого выхода. Он борзый и агрессивный какой-то был… Я не знала, как это остановить. Прости меня. Это я Марину позвала и спрашивать начала. Марина против была, она тоже очень переживает за тебя. Не злись на неё.

– Вы не имели права за моей спиной сговариваться и всё ему рассказывать!!! – кричу, ошалев от услышанного.

С места подскакиваю, по комнате начинаю метаться.

– Маринка – сучка! Подставила как могла! Знала же всё прекрасно! Сука…

– Она хотела как лучше.

– Я не просила!!! – снова на крик перехожу.

Херовая из неё подруга. Если она вот так вот взяла и всю раскладку сделала. Моё доверие этот человек потерял. Предательница.

– Конечно ты не просила… – тихо произносит мама, – Не знаю, как так получилось, наверное, я виновата, – оборачиваюсь через плечо, переставая метаться по комнате, – Прости меня дочка. У нас с папой не сложилось нормально. Ты с детства видела это всё. Никогда не жаловалось, молчала всегда. Ты и поделиться со мной ничем не можешь… Словно я чужая тебе. Боишься, молчишь, терпишь. Даже сегодня, когда по магазинам пошли, я же видела, что ты не хочешь, а ты промолчала…. Я думала, что, – мама рыдать горько начинает, – я думала, что ты у меня сильной вырастешь, что пример перед глазами сделает тебя сильной. А получилось, что ты замкнулась. Влюбилась в этого урода, бежала к нему, как бы не держали, тепла у него искала… Все знали, что у него вспыльчивый характер, но я думала, что он не станет так с тобой. А он вон как… Ублюдок. Так ему и надо, – зло заключает.

Мама слезы продолжает вытирать на меня несмотря, а я стыд испытываю. Потому что правда это. Всегда боялась делиться, всегда ждала что осудит, что не поймёт… что… Я просто привыкла молчать, переживать самой проще и внимание лишний раз не привлекать. Так и жила. А оказалось для мамы было важно, чтобы я делилась. Похоже на манипуляцию, но я всё равно испытываю тягучую боль. Мама и дочка, они же должны иметь какие-то свои секретики, тайны, обсуждать мальчиков, быть подружками. У нас такого не было. Где-то жжётся внутри. Это неправильно всё. Барьер внутри… Она всё знает, но не от меня. А я даже сейчас сказать не могу. Весь наш разговор был исключительно её словами, я не сказала ничего лишнего. Мне адски тяжело говорить. Всегда так было.

– Она может его посадить? – шепчу.

– Не знаю.

– Ма-ма-а-а… – стону.

– Игнат хороший парень.

Горечь по языку прокатывает. Он хороший, я согласна. С учётом содержимого… поступил рыцарски. Правильно или нет, не знаю, но взял и набил моему бывшему морду. Чисто по-женски греет, но я бы предпочла, чтобы он никогда не знал и ничего не предпринимал. Мне страшно за него.

Разговор с матерью выпил мой резерв досуха. Это так странно… чувствовать себя онемевшей странно.

Откуда взялись силы? Я не отвечу на этот вопрос спустя годы. Не знаю. Но я срываюсь окончательно.

Осознаю себя уже в такси, когда играть начинает дурацкая песня про любовь и её прощение. Почти позволяю себе всхлип. Отворачиваюсь к окну, упрямо смотрю через стекло. Половина двенадцатого ночи. Есть шанс что его нет дома или он просто не захочет говорить? Есть. Буду полной дурой если буду думать, что меня там ждут с распростёртыми объятиями. Никто не ждёт

Внезапно обжигает мысль, что он не один, а например с девушкой. Сегодня выходной. Здоровому, красивому, богатому парню без отягощений может прийти в голову провести вечер куда как интереснее, чем просто дома в одиночестве. Это только я могу вечером в субботу быть дома.

Вот теперь мой внезапный порыв кажется откровенной глупостью. Я так сильно сомневаюсь, что готова развернуть такси.

Боже…

Нет. Не хочу. Не хочу думать в этом ключе.

Успокаиваю себя. Я просто хочу знать, что у него всё нормально. Даже если там его девушка, я просто узнаю и тихо, мирно нейтрализуюсь в атмосфере. Никаких проблем. Клянусь.

Если он в общем решит разговаривать. Больше, чем уверена ненавидит меня. Есть за что. Мешает коктейль из ненависти и презрения. Противно ему, наверное, сейчас… а тут ещё и проблемы.

Не важно это всё. Дам себе возможность убедиться и уйду. Вынесу стойко его презрение, отпущу сжавшееся комком сердце и выдохну.

Игнат… ну зачем? Зачем ты полез в эту грязь? Ну, зачем, родной? Не надо было, просто не надо было. Меньше всего мне хотелось, чтобы ты знал. Но ты знаешь. А я как дура всё ещё не могу это осознать окончательно. Видишь? Даже сорвалась к тебе ночью и лечу. Душу себе рву до сих пор. Такая дура…

Пусть всё хорошо будет. Вопреки тому, что кричала мать Андрея и рассказала мама. С Мариной я говорить не хотела, слишком чёткий вкус предательства на губах. Поверить не могу… Как она могла!!! Злюсь.

Отвлекаю себя всем чем только можно, потому что каждый километр, приближающий меня к его дому, выкорчевывал новую дыру в моей решимости.

Шлагбаум, хорошо освещённая подъездная дорожка, всё настолько привычно знакомое и в то же самое время я отвыкла до неузнаваемости. Кутаюсь в кофту, но упрямо под обрывистый и достаточно холодный ветер, бегу к домофону. Дам слабину и не дойду. Знаю это. Прокручиваю в голове, останавливаю и подпинываю двигаться дальше.

Код как на автомате. Несколько гудков и без слов открывается дверь. У меня срывается дыхание. У Игната в квартире видео – звонок, он точно видел меня, иначе бы не открыл. Но он открыл. Значит хочет видеть? Или нет? Прикусываю губу, не хватает ещё разрыдаться. А я готова. Кто бы знал, как я пережила это несколько протяжных гудков.

Писк лифта, открытые створки и мой неуверенный шаг из него. В горле ком забивается. Ёжусь. Практически ощущая рост температуры тела. Пока шла замёрзла, но сейчас в жар кидает.

Озираюсь. Уйти можно прямо сейчас. Развернуться и сбежать. Не мучать ни себя, ни его. Как глупо было думать, что эта встреча будет только с одной целью, что она лёгкой окажется. Не окажется.

Дверь перед носом открывается неожиданно и резко, заставляя отшатнуться, быстро убирая руку от ручки. Но не успеваю перевести дыхание, как напарываюсь вовсе ни на Игната.