Глава 16

POV Макс

Когда я спускаюсь к завтраку, Яны дома уже нет.

Как и планировала, она с утра пораньше укатила за лекарством для Персика. Неугомонная девка. Другая бы в постели продолжала валяться, а эта уже на другом конце города, покупает собачью радость.

В школу я ехал в хорошем настроении. Во-первых, погода сегодня отличная, весна разгулялась во всю, уже можно без курток ходить. Во-вторых, сегодня ни одной контрольной, и я, в кой-то веке, сделал домашку по математике. Так что есть шанс не облажаться у доски. А, в-третьих, после уроков мы едем с Белецкой в приют.

Вот кто бы мне раньше сказал, что буду с таким восторгом ждать похода на псарню, я бы только у виска покрутил.

Первые два урока прошли совершенно без напряга. На литературе нам включили фильм о декабристах, под который очень хорошо дремалось на задней парте, а после перемены географичка сначала велела читать параграф, а потом раздала контурные карты, и весь урок мы рисовали стрелочки, галочки и прочую фигню. Художник я еще тот, но вроде даже что-то получилось.

На большой перемене я понял, что хочу жрать, и заскочил в столовую, столкнувшись там с Егором. Естественно, вместо еды мы обсуждали следующую тренировку, в итоге я опоздал на биологию. Но когда подошел к кабинету, выяснилось, что все толпятся возле закрытой двери — звонок прозвенел, а училки все еще нет. Не скажу, что кто-то по этому поводу расстроился. Наоборот, все веселые, бодрые, чего-то гогочут.

Левина смотрела на меня, не отрываясь, с укором. Наверное, ждала, что упаду на колени и начну вымаливать прощение. Ага, сейчас. Вместо этого повернулся к ней спиной и нашел взглядом Белецкую.

Она чуть в стороне от остальных. Стояла, прислонившись пятой точкой к подоконнику, и что-то увлеченно набирала в телефоне. Я с надеждой прислушался, а не загудит ли телефон в рюкзаке, но увы. Чтобы там Яна ни писала, это явно предназначено не для меня.

Прошло еще пару минут, а биологичка все так же не спешила на свое рабочее место.

— Сейчас она, как обычно, прискачет, вытаращив глаза, и начнет орать, — сокрушался Рыжий, которому регулярно попадало на ее уроках, за то, что много болтал.

— Она весной всегда на своих клумбах задвинута, — отмахнулась Катька, — ждите, скоро всех на огородные работы погонит.

— Вон пусть Белку заставляет, — ухмыльнулся Меньшов, — она у нас главная по лопатам. Ей что клумбы копать, что в говне барахтаться.

Придурок, блин.

Дальше все происходит, как в дурацком кино. Белецкая поднимает взгляд полный слез, растерянно смотрит на одноклассников, а потом убегает.

— О, за навозом побежала.

— Заткнулся на хер! — рявкаю так, что полкласса просто присело, а вторая половина еще и кирпичей наложила от испуга.

Глядя на мою перекошенную от бешенства морду, Ден пятится.

В гробовом молчании я проскочил мимо него, взглядом обещая жестокую расправу, и бросился за Белецкой, которая уже успела скрыться в переходе.

Я нашел ее на втором этаже, в «детском» крыле. Она стояла у окна и рыдала, уткнувшись лицом в свои ладони.

— Ян, ну ты чего? — я подошел к ней.

Услышав меня, она сжалась, судорожно вздохнула.

— Хватит, — попытался развернуть ее за плечи, но она дернулась, вырываясь из моих рук и старательно пряча зареванное лицо, — ну-ка прекрати!

Снова без толку. Только сильнее всхлипнула и головой замотала.

Я не особый мастер утешать, и вообще женские слезы воспринимаю исключительно, как раздражающий фактор, рычаг, к которому они прибегают, когда хотят чего-то добиться. Но Белецкая настолько искренне плакала, что внутри все перевернулось.

— Прекрати. Он просто дебил и не стоит ни одной твоей слезы, — мысленно подписываю Меньшову приговор. Я с него шкуру спущу, за то, что Янку довел, — ты же знаешь это. Не надо из-за него расстраиваться.

Она замирает, потом поднимает на меня покрасневшие от слез глаза:

— Это не из-за Дениса, — икая и судорожно хватая воздух, — мне плевать, что он там бредит.

Тогда я ничего не понимаю.

— Мне Игорь написал. Персику ночью совсем плохо стало. Его…его… усыпили. — и снова в слезы.

Эх, ты ж блин.

Стою рядом с ней, и не знаю, что сказать. Слова напрочь все отшибло, в голове только эхо и бестолковый звон.

— А ведь я лекарства ему купила, — всхлипывает Белецкая, — и не успела. Надо было экспресс доставку брать, чтобы быстрее привезли. Или другую аптеку… Или…

— Ян, ну не надо. Ну, что ты, — смущенный ее горем, я беспомощно мямлю и чувствую себя полным кретином.

— Это все я…

— Прекрати, ты сделала все, что могла. Просто…просто не всех можно спасти. Ему слишком сильно досталось.

Она отчаянно мотает головой:

— Я должна была не тянуть и заказать это лекарство сразу, как только он попал в приют. Тогда бы успела.

— Ты не знала, что так выйдет. Ты не врач.

— Я дурааа, — горько стонет она.

А-а-а, к черту все. Ей плохо!

Хватаю ее в охапку и прижимаю к себе несмотря на то, что сопротивляется.

— Отпусти меня! Максим!

— Не могу.

Не хочу.

Она дергается еще несколько раз, а потом сама цепляется за рубашку и утыкается мне в грудь, продолжая реветь.

Я глажу ее по спине, несу какую-то непонятную ласковую хрень, чувствую, как ткань промокает от ее слез. Они прожигают насквозь, оставляя за собой бушующий ураган. Ладони от прикосновений горят, кровь по венам бежит бешеным потоком.

Я продолжаю ее держать и порву любого, кто посмеет сунуться и забрать.

Внутри все грохочет, и я не понимаю, чье это сердце так заполошно бьется. Мое, или ее. Или оба в унисон. Так вообще бывает?

Она рыдает, не стесняясь своего горя. Может пять минут, а может вечность — я напрочь потерял связь с реальностью, а потом постепенно затихает. Всхлипы становятся все реже. Ее все еще трясет, но теперь уже не от рыданий. Она напряжена, как струна. Вибрирует, продолжая цепляться за мою футболку, будто боится, что уйду.

Я молчу, просто жду. Потому что не знаю, что говорить и что делать дальше. У меня в голове плывет, мыслей нет, остались только ощущения: ее подрагивающее тело в моих руках, обжигающе горячие слезы на груди, надрывное дыхание.

Кажется, я готов стоять так вечно.

Наконец, Белецкая поднимает на меня несчастный взгляд — растерянный и немного испуганный — и время будто перестает существовать. Все что вокруг нас — размывается, превращаясь блеклый туман. Звуки тонут в нем, свет теряется. Остаемся только мы.

Яна окончательно перестает всхлипывать, замирает. Мне кажется, она даже не дышит, вибрирует от напряжения. У меня по-прежнему нет слов, поэтому просто поднимаю руку, и будто во сне веду пальцем по сырой щеке, стирая дорожку слез. Кожа горячая, гладкая, как шелк.

«Сейчас сбежит» — мелькает в голове шальная мысль, а я не готов ее отпускать. Ни сейчас, ни потом. Она рядом, и мне кажется, что так правильно, так и должно быть, будто все детали механизма встали на свои места, и он наконец заработал, как единое целое.

Но Белецкая не была бы Белецкой, если не удивила меня даже в такой момент. Она не убегает, наоборот тянется ко мне. Встает на цыпочки, закрывает глаза и порывисто прижимается своими губами к моим. Это не тот поцелуй, от которого огонь во все стороны. Он скромный, почти детский, не разжимая губ, но меня перетряхивает до самых пяток.

У этого поцелуя соленый привкус слез. Я им дышу. Живу.

До нас доносится какой-то сдавленный писк и топот убегающих ног.

Это отрезвляет, по крайней мере Яну. Она пятится, вырывается из моих объятий и отступает, прижимая руку к губам. В глазах такой испуг, что мне становится не по себе.

— Нас…кто-то видел, — произносит на выдохе, заливаясь жгучим румянцем.

— Тебе не плевать? — я жму плечами и прячу руки в карманы, потому что хочется ее снова схватить, прижать к себе.

Без нее холодно.

— Нет. Не плевать, — трясет головой так, что волосы шоколадным зеркалом струятся по плечам.

Меня все еще коротит настолько, что не могу ничего сказать. Шальным взглядом мечусь по ее лицу, по румяным щекам с блестящими дорожками слез, невольно провожу языком по своим губам, вспоминая их соленый вкус.

— Мы…ты…, — она безуспешно пытается справиться со сбившимся дыханием и подобрать нужные слова, — ты же мой брат!

На это я могу только пренебрежительно фыркнуть. Мы даже не сводные — родители никак не поженятся, ждут, когда мы закончим школу, чтобы не отвлекать нас от подготовки к экзаменам. Им и так хорошо. Они счастливы без росписи, колец и штампа в паспорте, а я уже напрочь забыл о том, что клялся сорвать их свадьбу. Пусть делают, что хотят. У меня своих проблем хватает, а от одной из них так вообще кругом голова.

— Ян, с ума не сходи. Какой я тебе брат?

Она беспомощно смотрит на меня, кусая мягкие губы. Мне снова нестерпимо хочется коснуться их. Запоздало понимаю, что не надо было ее целовать, теперь это превратится в навязчивую мысль, в болезнь, паранойю.

— Все равно. Это неправильно, — упрямо шепчет она.

Понятно. Начинается, самая дурацкая часть: самобичевание и нахождение ста тысяч причин, почему нам нельзя это делать. Бесполезно, Яночка, можешь даже не пытаться, потому что нет ни одной разумного повода заканчивать то, что мы уже начали. Уже поздно отступать.

— Расслабься, — бесцеремонно взлохмачиваю волосы ей на макушке. Она пищит, уворачивается, пытается сбежать, но вместо этого снова оказывается в моих руках.

— Ершов! Я тебя сейчас пну, — угрожает, а сама смотрит на мои губы и снова краснеет. Сначала от смущения, потом от злости, что я понимаю ее мысли.

Самодовольно улыбаюсь, провоцируя ее еще больше.

— Точно пну!

— Ну вот, другое дело. Узнаю колючую Белку, — легко чмокаю ее в висок и все-таки отпускаю, потому что острая девичья коленка целится прямиком мне в пах.

По крайней мере больше не ревет, и словами не передать, как меня это радует. Еще никогда и ничьи слезы меня не задевали настолько, чтобы хотелось стереть их любой ценой, утешить. С Яной все не так. Неправильно. И я уже устал с этим бороться. Как будет, так и будет. Одно только знаю наверняка: хрен она теперь от меня отвяжется.

— Я пошла на урок, — она решительно разворачивается и идет прочь, — ты…это…не иди сразу за мной. Хорошо?

— Будем играть в конспираторов? — не то, чтобы я горел желанием на каждом углу орать про наш поцелуй, но прятаться и делать вид, что ничего не произошло — точно не для меня.

— Макс, — она останавливается и, отводя взгляд в сторону, твердо произносит, — я не понимаю, что произошло, и не знаю, как быть дальше. Дай мне время.

— Для чего? Чтобы ты в своей умной голове разложила все по полочкам и убедила себя в том, что это ошибка?

— Возможно. Это не плохой вариант.

— Яна, — почти рычу.

Она только разводит руками:

— Ну а чего ты хотел? Я была сама не своя. Этот вечный стресс. Персик…А тут ты.

— Еще скажи, что поцеловала бы любого, кто оказался на моем месте.

Она замолкает, потом тихо, почти шепотом говорит странные слова:

— Нет. Только тебя. Мне хотелось поцеловать именно тебя. Но я не уверена, что это стоило делать, — и уходит, оставив меня наедине со своими демонами.

Вроде и злюсь на нее, что отворачивается, а с другой стороны, стоит вспомнить, как сама ко мне потянулась, и тут же снова крышу рвет от эмоций.

Она может думать, что хочет. Может сколько угодно рассматривать, препарировать, то, что произошло, копаться в этом, искать скрытый смысл и подводные камни. Не важно. Теперь уже ничего не будет, как прежде.