Глава 19
POV Янка
Тем же вечером мы сидели в беседке на заднем дворе нашего дома, ели пиццу и аккуратно налаживали отношения, по маленькому шажку, по чуть-чуть приближаясь друг к другу.
Родители сегодня к нам не лезли, сославшись на какие-то свои планы, но я подозревала, что они просто не хотели вмешиваться и тихо радовались, что их дети, наконец, пробуют нормально общаться. Мне даже казалось, что пару раз я видела, как дергались шторы в окне, будто за ними кто-то прятался, исподтишка наблюдая за нами.
Пусть смотрят. Ничего неприличного мы не делаем. Просто мирно разговариваем. Даже странно.
— Я все-таки предлагаю куда-нибудь сходить, — Макс снова пытался меня пригласить, — не хочешь на свидание, давай просто погуляем.
У меня просто отвалятся ноги, если я с ним пойду. Такая слабость в них постоянно, что проще сидеть, когда он рядом.
— Например, завтра.
— Завтра я не могу. У меня репетитор, до самого вечера.
— Тебе говорили, что ты ненормальная? Зачем тебе столько занятий? Самой умной хочешь стать?
— А тебе не говорили, что ты раздолбай? И что к экзаменам надо дополнительно готовиться?
— Да, мамка что-то такое вещала. Я особо не вслушивался.
— Мог бы тоже походить, позаниматься дополнительно.
— Да вот еще, — отмахнулся он и, глянув свысока, сказал, — я и так гений.
Да, тот еще гений. Я не сдержала усмешки.
— Я не понял, кто-то сомневается в моей гениальности? — наигранно рассердился он.
— Не-не, что ты. Не сомневаюсь, и даже чуточку восхищаюсь.
— То-то же.
— В общем, гений, завтра у меня не получится. Давай послезавтра?
— После завтра у меня никак — тренировка. Скоро следующий матч. После-после завтра?
— Репетитор.
Так мы и сидели, перебирая варианты, пока не сошлись на единственно возможном — в следующее воскресенье.
— Как-то неправильно мы с тобой живем. Не хватает времени на главное.
Мне приятно, что главным он считает то, что происходило, между нами.
— Все, готовься, Белка. Ждет тебя что-то поразительное. Буду производить на тебя сногсшибательное впечатление.
О том, что впечатление он произвел давным-давно, я умолчала. В противном случае пришлось бы рассказывать про то, как я мечтала четвертовать его все эти месяцы, а мы ведь только начали мириться.
— Сомневаюсь, дорогой Максимка, что тебе удастся меня удивить. Предупреждаю сразу. К цветам равнодушна, к бусикам тоже. На задний ряд в кино с тобой не пойду. Второй раз фокус с мороженым не прокатит.
— По все фронтам обложила, — обиженно пробухтел он.
— Сдаешься?
— Как бы не так.
Я была благодарна за то, что Макс вел себя как вполне адекватный парень, не тянул ко мне руки, не делал никаких непристойных намеков и предложений. Хватало того, что у меня самой за ребрами бурлил странный коктейль из любопытства, страха и…навязчивого желания смотреть на его губы. Казалось, чиркни спичкой, и все это внутри меня взорвется, забрызгав своими ошмётками все вокруг.
— Ну так что, дорогой братец? Чем еще удивлять будешь?
— Я так полагаю, на пирожок из столовой ты не купишься? — грустно спросил он.
— Нет, — мне смешно.
— А на красивый блокнотик? С котятками и авокадо?
— Нет.
— Даже если ручку свою отдам? Или мой фирменный карандаш, — вспомнил про тот огрызок, которым пользовался на уроках.
— Карандаш — это заманчиво, но нет.
— На воздушные шарики?
— Ты меня за глупую девочку принимаешь?
— Да. То есть нет. Просто… Блин, — Макс обреченно поднял взгляд к небу.
— Так да или нет?
— Да! Я общаюсь с тобой, как с маленькой девочкой.
Обида кольнула под ребра так остро, что сбилось дыхание, но сказать я ничего не успела, потому что Ершов продолжил:
— И поверь, Ян, это гораздо лучше, чем если бы я порол все то, о чем думаю на самом деле.
— О чем же ты думаешь?
— О том, что мне хочется усадить тебя к себе на колени, стащить эту дурацкую резинку с головы, зарыться рукой в волосы и поцеловать, — тихо сказал Ершов.
Вот и кончилось наше спокойствие. Сердце сократилось, бросая в лицо кипящую кровь, в животе тугим кольцом свернулись колючие, но обжигающе-сладкие змеи.
— Так что радуйся, что я сижу тут и, как примерный мальчик, рассуждаю о пирожках с котятками, — проворчал он, будто смутившись своей собственной откровенности.
Я даже забыла, что хотела до этого сказать. Просто раз и белый шум в голове, и ничего кроме навязчивых образов, озвученных Максом.
Не удержалась. Все-таки посмотрела на его губы.
Я все еще помню их вкус. Помню, что они мягкие и одновременно жесткие, требовательные.
— Рискуешь, — в его голосе проявилась едва уловимая хрипотца.
— Я ничего не делаю! — возмутилась я, а глаза сами снова скользили по его лицу. По заклеенной брови, синяку, во всей красе расцветшему вокруг глаза. Красивый, несмотря ни на что. Снова вернулась по губам.
— Нарываешься!
Знаю.
Прежде чем поняла, что делаю, протянула руку и поправила черную взъерошенную челку, лезущую ему в глаза. Ершов замер, настороженно наблюдая за мной. Мне кажется, я слышала, как бьется сердце у него в груди. Или это мое громыхает так, что перекрывает треск ночных сверчков?
Он перехватил мою руку за миг до того, как я ее убрала.
— Родители, — сдавленно произнесла я, — наблюдают за нами.
Он нахмурился, упрямо поджал губы, но все-таки отпустил.
Я расстегнула тонкие ремешки на сандалиях, подобрала к себе ноги, и обхватив их руками, уткнулась лбом в колени. Надо было отдышаться, спрятаться, как-то вернуть потекшие мозги на место.
Макс тоже молчал, угрюмо рассматривая темные силуэты деревьев.
— Если серьезно, то у меня для тебя кое-что все-таки есть, — он полез в карман джинсов. Достал оттуда что-то маленькое и протянул мне на раскрытой ладони, — не знаю, важно ли это, но вот.
— Где ты его взял? — у меня зашумело в ушах.
Дрожащими пальцами я взяла простенькое колечко. Дешевое. Бижутерия из детского набора, с тремя маленькими яркими камушками — стекляшками.
— В школе нашел. Увидел, как у тебя выпало из сумки и подобрал, а потом забыл.
— Спасибо, — у меня в горле перевернулся горький ком, а в уголках глаз начала скапливаться соленая влага, — это действительно важно.
— Расскажешь?
— Мне это колечко мама подарила, когда я маленькая была. — шепотом произнесла я, — Это мой талисман.
Коснулась колечка губами и зажмурилась, глотая внезапно набежавшие слезы. Я так его искала, все вещи перерыла, весь дом перетряхнула и уже почти смирилась с тем, что потеряла, а теперь оно снова у меня.
— Спасибо, — еще раз поблагодарила Ершова, бережно пряча находку в нагрудный карман.
— Без проблем. Хочешь еще пиццы? — он тактично сделал вид, что не заметил моего состояния.
За постоянными тренировками, репетиторами и подготовкой к экзаменам время стремительно летело вперед. Зачастую у нас получалось так, что он приходил домой, я уходила. Пересекались разве что по дороге в школу — теперь я частенько брала Макса с собой — да вечером за ужином. Если силы оставались на этот самый ужин.
В самой школе было не до общения — все разговоры об экзаменах и о том, кто куда будет поступать. Половина старшеклассников ходили бледно-зеленые от недосыпа и постоянного напряжения. Девчонки ревели, истерили, а одну вообще увезли в больницу с нервным срывом.
Что уж скрывать, даже раздолбай Ершов озадачился проблемой выбора, и теперь, в перерывах между играми, внимательно изучал брошюрки разных учебных заведений.
Я была на пределе. Постоянные волнения, мысли о том, куда же все-таки поступать. Перегрузки просто космически. У меня даже не оставалось ни сил, ни времени на приют.
Мясорубка, самая натуральная. И нет никакой возможности остановиться, перевести дыхание, собраться мыслями. Утешала только одна мысль — скоро все закончится.
Зато мы с Максом завели манеру переписываться перед сном. Да-да. Лежали в соседних комнатах и строчили друг другу сообщения. Глупо, конечно, но была в этом какая-то своя романтика.
«Ты — несносный гад!» — Я ругала его за очередную пошлую шуточку, относительно наших учителей.
«Тссс, это секрет».
«Секрет? Да об этом знают все!»
«Неправда, все уверены, что я милейший парень.»
«То есть, это ты только для меня сделал исключение и показал свою гадскую натуру?»
«Видишь, как я тебя ценю. Всю правду раскрываю. А ты меня не любишь».
Сердце ударилось о ребра, отскочило назад и провалилось вниз, в желудок. Слово «любовь» в исполнении Ершова вызвало у меня состояние близкое к панике. На секунду, на миг, но все-таки прострелило, лишая способности логически думать. Пришлось напоминать себе, что он просто так болтает, что ничего это не значит.
«Спасибо за оказанную честь»
«Да, пожалуйста. Давай сыграем в игру?»
«Какую?» — я улеглась поудобнее, натянула на себя одеяло и приготовилась. Вряд ли он предложит что-нибудь доброе. Наверняка, будет очередное хулиганство.
«Будем делиться страшными секретами. По очереди. Если ты, конечно, не боишься?»
«Окей. Ты первый»
«Я уже признался в том, что гад. Это был первый секрет».
«Хорошо. Тогда я признаюсь, что занудливый ботан».
«Так не честно»
«Ничего не знаю. Дальше давай.»
Макс прислал мне сердитый смайл.
«Хорошо. Я терпеть не могу фирменный пирог матери. Меня от него тошнит».
Тут же вспомнила, как он ел его в выходные. Уминал за обе щеки и со слезами на глазах нахваливал. Сдается мне, что слезы были вовсе не от радости. Бедняга.
Я уткнулась в свои ладони, пытаясь громко не ржать.
«Жду твой секрет».
«Я боюсь ездить по кольцу».
«Трусиха»
«Сам, можно подумать, ничего не боишься».
«Боюсь. Собак. На меня в детстве соседская овчарка бросилась, у меня до сих пор мороз по коже, если рядом появляется большая псина»
«С Персиком справлялся».
«Я пытался произвести на тебя впечатление. На самом деле мысленно рыдал и кричал: помогите! Ты не представляешь, каких кирпичей я там наложил, пока его морду держал».
Про Персика грустно вспоминать, но я уже смирилась. Макс прав. Не всем можно помочь. Не всех удается спасти. Надо просто не опускать руки и двигаться дальше.
«Твоя очередь».
Я задумалась. Мы писали друг другу глупости, бессмыслицу, что-то легкое, а мне внезапно захотелось поделиться тем, что действительно давило многотонной плитой, лишая спокойствия и уверенности в себе.
Во рту пересохло. Я смотрела на чистую строчку с мигающим курсором, на предыдущее сообщение Макса, и чувствовала, как меня затопляет страх, словно перед прыжком с высоты. Набрала воздуха полную грудь и пока не передумала, настрочила ответ.
«Я не умею читать»
«В смысле?»
Черт, как глупо.
«Не то, чтобы совсем. Но у меня с этим трудности. Я — дислексик.»
«Да ладно тебе врать. Ты ж отличница, все время ботанишь. Сутками сидишь над книгами…черт. Ты столько времени проводишь с учебниками именно поэтому?!»
«Да. У меня легкая форма. Я читаю, но медленно, приходится продираться сквозь буквы, но это не критично. Зато, когда нервничаю, начинается приступ. Поэтому я пользуюсь диктофонами, поэтому рефераты на цветных листах — мне так легче воспринимать текст, поэтому столько репетиторов и встречи с психологом. Поэтому я всегда все учу наизусть. Мне проще услышать и рассказать по памяти, чем прочитать текст».
Ну, вот и вывалила ему свой самый страшный секрет.
«И давно у тебя так?»
«После смерти матери. Был нервный срыв. Я начала заикаться и перестала понимать, что написано. Отец вовремя спохватился, подключил специалистов, но школу пришлось менять. Надо мной там смеялись. Я больше года была на домашнем обучении, пока наконец не выработала свой алгоритм и смогла вернуться к нормальной учебе. Мы даже переехали на другой конец города, чтобы никто об этом больше не узнал».
«Почему ты это скрываешь?»
«Ты шутишь? Чтобы надо мной опять смеялись? Называли тупицей? Неучем? Ну уж нет. Эта постыдная тайна умрет вместе со мной. Или с тобой» — добавила угрожающую картинку расчлененки.
Макс в ответ молчал, и мне внезапно стало страшно.
Вдруг он прочитал это мое признание и ржет? Или скрины всем рассылает. Дескать, ребята, а Белка-то у нас дефективная.
Зачем я ему сказала? Кто меня дернул за язык?!
Я подскочила с кровати и начала метаться по комнате, нервно заламывая руки.
Боже, ну и дура. Идиотка клиническая. Чуть отношения потеплели и все, растеклась лужицей, выболтала то, что умудрялась хранить в секрете столько лет.
Телефон снова загудел, вызывая приступ паники. Мне до одури страшно смотреть, что он там прислал. Задыхаясь от волнения и внезапно накативших слез, я все-таки взяла мобильник в руки и нажала на конверт.
«У меня все спина в шрамах. Я и крылья-то набил только потому, что раздеваться было стыдно».
Я присела на край кровати и долго пялилась на это сообщение. Здесь нет шуток и издевок, здесь своя черная тайна.
«Откуда они у тебя?»
«Не помню. Мать говорит хулиганы напали. Мне лет семь было. Представляешь, я это просто забыл. Защитная реакция, наверное. Так что не у одной тебя был страшный стресс».
«Говорят, шрамы украшают мужчину» — я попробовала пошутить, но получилось криво, поэтому сразу отправила еще одно сообщение с извинениями.
«Не такие. Там не просто шрамы. Там слово. Плохое. Свести не удалось. Поэтому я забил всю спину татухами. При желании рубцы все равно можно нащупать, но по крайней мере не разберешь, что именно там написано».
Мне хотелось узнать, что это за слово, но задать вопрос я так и не осмелилась.
«Мне жаль, что тебе так досталось».
«А мне, что тебе приходится постоянно бороться со своими трудностями». Этой ночью между нами что-то безвозвратно изменилось.
На следующей неделе стало еще сложнее. Приходилось прилагать все усилия, чтобы просто выдержать этот бешенный ритм и не протянуть ноги раньше времени. Интересно, во всех школах такая засада перед экзаменами или только нам повезло?
В субботу я все-таки вырвалась в приют. Мне было жизненно необходимо потискать кого-то лохматого и несчастного, почесать за ухом, пожалеть. Я даже лопату встретила, как старую подругу. Черенок привычно лег в руки и понеслось. Потом мне удалось побыть ассистентом у Степана Константиновича — мы перевязывали кота, изодранного собаками. Выглядел он страшно, но прогнозы были оптимистичными — внутренние органы серьезно не пострадали, хребет не сломан. Заодно пригодилось лекарство, которое я когда-то покупала для Персика.
Из приюта мы снова уходили вместе с Игорем. И снова он посеял у меня в душе сомнение. Мне хотелось учиться на биологическом, тянуло туда, но я боялась, что не смогу, что из-за моей проблемы учеба превратится в бесконечные испытания.
— Ян, ты все-таки подумай. Я тебя очень прошу. Хочешь, встретимся и поговорим на эту тему?
— Не знаю.
Иногда мне казалось, что он не против перевести наши отношения из дружеских в совсем другую плоскость, но его внимание никогда не было навязчивым. Воспитанный, приятный, увлеченный тем, что делает. Он мне нравился, но только как друг.
— Позвони мне, если будешь сомневаться, — снова предложил он, — у меня сердце кровью обливается, когда вижу, как ты губишь свою мечту.
Очень жизнеутверждающе и очень волнительно.
Губишь свою мечту.
По дороге домой, я ни о чем другом и думать не могла.
Губишь свою мечту…
Дома меня встретило семейство в полном сборе, даже папа сегодня пришел раньше. Я уже не помню, когда нам удавалось собраться всем вместе, и так чтобы никто никуда не спешил и не дергался. Мы устроились на улице в беседке, развели мангал и жарили хлеб с сосисками. Было вкусно и весело. Мне даже удалось отвлечься от тревожных мыслей о дальнейшей учебе.
— Ну, а ты Ян, чем нас порадуешь?
Настя пыталась внедрить традицию — рассказывать семье о том, как прошел день.
— В приюте сегодня была. Мыла, брила, подметала. Все, как всегда.
— У вас там большой коллектив? — папу, как начальника всегда интересовал рабочий контингент.
— Не очень. Волонтеры разные приходят, текучка большая, а постоянных там человек пять.
— Есть интересные мальчики? — с хитрой улыбкой поинтересовалась Настя.
— П-ф-ф. Да полно. Степан Константинович — наш главный ветврач. Пятьдесят три года, женат, целый выводок детей. Глухонемой Аркадий. Васька еще есть лопоухий. Марк Борисович — дворник от бога. Выбирай не хочу.
— Ты про Игоря забыла, — насмешливо добавил Максим.
— Ах да, Игорь.
— Это кто? — тут же заинтересовалась Анастасия Сергеевна.
— Молодой врач. Только учиться закончил.
— Он тебе нравится?
Мне почему-то показалось, что Макса ответ на этот вопрос интересовал больше, чем саму Настю. Он аж в струнку вытянулся, старательно делая вид, что не слушает.
— Мы просто друзья, — едва сдерживая смех, ответила я, — он помогает мне иногда в приюте.
Недовольный взгляд весьма прозрачно намекнул, что он думает по поводу такой помощи. Ничего, пусть побесится. Не все же мне ревновать.
Чуть позже начал накрапывать дождь и нам пришлось перебираться в дом. Отец развел огонь в камине, Настя заварила свежего чаю, принесла свой фирменный пирог, от которого у Макса задергался глаз.
Меня тем временем отвлек звонок одноклассницы. Оказывается, еще несколько дней назад я обещала прислать ей фотографии распечаток с заданиями, но забыла.
— Пять минут, — я попросила еще небольшую отсрочку, — у меня папка в машине осталась. Сейчас я ее принесу и сфоткаю.
— Жду!
Я откинулась на спинку кресла и тяжело вздохнула. Мне было так хорошо с чаем и пирогом, что не могла заставить себя пошевелиться.
— Давай ключи, принесу я тебе твою папку, — внезапно подорвался Макс. Подозреваю, все дело в пироге. Ершов искал любую лазейку, чтобы оказаться от него подальше.
— Если ты попробуешь угнать мою машину, я тебя найду и загрызу, — в шутку пригрозила ему, — а, где ключи, ты и сам прекрасно знаешь.
— Знаю. Но должен же был показать хорошие манеры, спросить разрешения.
— О, сударь. Вы так любезны.
Он украдкой показал мне кулак и выскочил из гостиной так быстро, что только пятки сверкали.
Пока отец воевал с камином, мы с Настей обсуждали предстоящий выпускной. Я рассказывала, какое платье себе присмотрела, а она делилась воспоминаниями о том, как сама заканчивала школу.
— В общем, вспоминать стыдно, а забыть невозможно, — отмахнулась она, чуточку покраснев.
Макс отсутствовал довольно долго, а когда вернулся — задумчиво отдал мне папку с бумагами и как-то быстро начал сматывать удочки.
— Ты куда? — удивилась Настя.
— Спать. Сейчас тренер звонил, сказал, что завтра с утра всех собирает. Что-то важное.
— Озверел он у вас! Просто озверел! Может жалобу на него накатать?
— Мам, ну какая жалоба? — он чмокнул ее в щеку, чем несказанно удивил всех присутствующих, и ушел.
И снова мне стало грустно. Будто вместе с ним из комнаты исчезло что-то жизненно важное. Через десять минут отцу тоже позвонили, и он удалился в кабинет, чтобы не мешать нам своими рабочими разговорами.
— Как у вас дела с Максом? — поинтересовалась Настя, воспользовавшись тем, что мы остались вдвоем.
— Вроде нормально.
— Нормально? — вопросительно подняла одну бровь.
— Скажем так, мы вышли из фазы активных боевых действий и приступили к мирным переговорам, — я попыталась шутить, но то ли шутка вышла не смешная, то ли у мачехи с чувством юмора было не ахти, но она не улыбнулась. Так продолжала внимательно смотреть на меня.
— То есть у вас все хорошо? Уверена?
— Да, — осторожно ответила я, не понимая к чему такие расспросы.
Анастасия Андреевна перевела задумчивый взгляд на огонь, пляшущий в камине, и некоторое время молчала. Мне даже закралась мысль, а не сбежать ли по-тихому, пока она в состоянии: ушла в себя, вернусь не скоро.
— Я рада, что вы нашли общий язык, — наконец, тихо сказала она, — но … не расслабляйся, Ян. Макс парень сложный. С ним держать ухо востро надо. Всегда. И на твоем месте я бы не рассчитывала, что он будет хорошим. Сегодня — улыбается, а завтра переступит и дальше пойдет. К сожалению, я воспитала настоящего мерзавца.
— Я знаю, — аккуратно улыбнулась, тут же вспомнив его собственное признание, что он гад. Просто гадский гад, но от этого мое отношение к нему не поменяется.
— Ты же понимаешь, что я это не со зла? — подозрительно спросила она, — я этого шалопая больше жизни люблю. И всегда буду любить, чтобы он не натворил.
Мне кажется, я тоже… буду его любить.