Глава 20

POV Макс

Я никогда не курил, но сейчас бы не отказался от пары затяжек. Нервы были натянуты до предела, кровь тяжело пульсировала по венам.

Жарко. Но не снаружи, а внутри. Аж калит.

Я сам не ожидал такой реакции, мне просто пипец как стремно. Даже пришлось руки в карманы прятать, чтобы не тряслись, как у слабака.

Мы договорились встретиться в сквере, возле центральной площади. В десять. Сейчас уже половина одиннадцатого, и поблизости нет никого кроме меня и бабки с двумя мопсами. И телефон молчит.

Я нервничал с каждой минутой все больше, но продолжал ждать. Сидел на лавке, как привязанный, нервно жевал травину и вздрагивал от каждого громкого звука. В животе урчало от голода — с утра кусок в горло не лез, и сама мысль о еде вызывала отвращение.

Спустя еще двадцать минут в конце аллеи показалась знакомая грузная фигура. Я тут же вскочил на ноги, неловко пригладил волосы на макушке, одернул низ футболки, с тревогой глянул на кроссовки. Вроде чистые.

— Здравствуй, — через силу улыбнулся, протягивая руку для приветствия.

Отец придирчиво осмотрел меня с ног до головы, сжал губы в тонкую полосу. Он всегда так делала, если был чем-то недоволен. Мне очень захотелось снова пригладить волосы.

— Ну, привет, — он мимоходом коснулся моей руки.

— Какими судьбами ты здесь? — я судорожно искал темы для разговора, с ужасом понимая, что их нет. Я от него отвык!!! Отвык от родного отца! Мы и раньше не особо говорили по душам, а сейчас я и вовсе не знал, что ему сказать.

Когда накануне отец позвонил и потребовал встретиться, я внезапно почувствовал себя виноватым. Не знаю в чем, но половину ночи не мог заснуть из-за этого поганого чувства и на встречу шел так, будто ноги деревянные. А теперь, глядя на его угрюмое лицо, вообще растерялся.

— А что, мамаша тебе не сказала, что я приехал?

— Не…нет, — я пытался вспомнить, говорила ли она со мной на эту тему. Может сказала, а я как всегда мимо ушей пропустил? Вроде нет. Не было ничего.

— Вот, зараза! — в сердцах сказал он, — я требовал, чтобы она сама явилась переговорить, а она меня продинамила. Представляешь? Сказала, что занята. И тебя не хотела отпускать.

— Мне она ничего не говорила.

— Ну, конечно. Ты ж у нас маленький, епть. Тебя беречь надо.

— Да нет же…она, наверное, просто не успела…

— Не успела? Я здесь уже третий день! По хостелам мотаюсь! А она там за красивым забором в особняке сидит и не чешется!

Я представил отца возле того дома, в котором живу сейчас, и к вине добавился стыд. Будто пойман с поличным на месте преступления.

— Как дела? — спросил, чтобы просто хоть что-то спросить. Дышалось с трудом, в легкие будто песка насыпали.

— Как дела?! Так ты бы позвонил хоть раз, спросил, как дела. Все ли в порядке.

— Я же набирал тебя, — попытался напомнить ему, — ты сказал, что тебе некогда со мной говорить и перезвонишь позже…и не позвонил.

— А ты обидься, давай. Как девка! — рявкнул он, — я в отличие от вас с мамашей на чужой шее не сижу. Я работаю!

— Она тоже работает, — я попытался что-то сказать, но слова поперек горла встали.

— Работает? Это ты про то, как она цветочки свои по банкам распихивает? Херня, а не работа.

Внутри раздрай. Обидно за мать, и за отца тоже — мы же его бросили.

Я будто стоял на пересечении дорог и не знал в какую сторону идти.

— Я думал, ты с ней поедешь, проследишь, чтобы она за ум взялась и обратно вернулась. Рассчитывал на тебя! А ты что? Харчами сладкими помахали и все, отца родного забыл? — во взгляде столько презрения, что мне стало не по себе.

— Пап, ну ты че, а? Как я мог ее отговорить? Она же со Славой своим — ничего вокруг не видит, — я начал оправдываться.

— Твою мать, не произноси это имя! — набросился он на меня, — а ты его, кстати, как называешь? Папочкой, поди? На пол валишься и пузо подставляешь, чтобы погладил и денег отвалил.

— По имени зову. Иногда, по имени отчеству, — промямлил я.

— Ух-ты, по имени отчеству, — отец презрительно сплюнул на землю, — ясно дело, к такому важному хрену только по имени отчеству надо. Ходит, как индюк надутый. И доченька у него, шалава крашенная, с такой мордой вечно, будто ей говна на лопате под нос сунули.

— Нормальная она.

— А-а-а-а, девка понравилась? — осклабился он, — так ты оприходуй ее, заделай выродка и женись. Ее папаша и тебя кормить будет. Машину тоже купит. Не все ли ему равно, одним нахлебником больше, одним меньше.

— Я у него никогда ничего не прошу! — в сердцах выкрикнул я, — мне не надо ничего.

— Ух, какой! Гордый! Думаешь, она тебя такого гордого полюбит? Хер бы там! Вокруг нее, наверняка, одни мажорики вьются. Есть из кого выбирать. А нищеброд из Зажопинска — только так, для коллекции. Чтобы скуку развеять, да поржать с подружками.

— Пап, хватит.

— Почему хватит? Жизнь штука суровая. Привыкай. Впитывай. Запоминай, — у него аж щеки затряслись от гнева, — На хер ты никому не нужен. Мать вон с мужиком новым. Молодая еще, залетит, родит себе любимого сынка. А на тебя болт положит! Девка эта поди тебе в глаза одно говорит, а за спиной шашни с другими крутит.

— Все не так…

— Вот увидишь!

Меня уже трясло.

— Прекрати.

— Прекрати, — передразнил он, — так и знал, что как твоя мамаша будешь. Помани тебя сладкой жизнью и с потрохами продашься! Знаешь, а мне насрать! Вали к ней. А меня вообще забудь! Нет у меня больше сына.

Он махнул рукой и, не оборачиваясь, пошел прочь, а меня снова накрыло. …Откинуло назад на десяток лет, когда он вот так же уходил, а я мелкий бежал за ним, хватал за руки, за одежду, пытаясь удержать. Он только на пол меня отшвырнул, чтобы под ногами не мешался, и вышел из квартиры, со всей дури хлопнув дверью. Этот звук у меня отпечатался на подкорке. Мать меня утешала, а я думал, что все, жизнь кончена. Что со мной что-то не так, раз он ушел. Что я не нужен.

И сейчас откуда-то из глубины поднималось то же цунами, снося остатки самообладания.

— Пап, да погоди ты! — я бросился за ним. Настиг его, когда он уже сел в старую машину. Схватился за ручку, но дверца не открылась. — не уезжай!

Он опустил боковое стекло, посмотрел на меня, как на чужого и равнодушно сказал:

— Я с предателями ничего общего иметь не хочу. Катись к своей мамаше, к Славику. К сучке этой глазастой. Я тебя больше не знаю.

Такое чувство, что меня обосрали. Макнули носом в дерьмо и возили по нему носом, до тех пор, пока намертво не впиталось. В ушах звенело. Красными всполохами перед глазами пылало только одно слово — предатель!

Ну а кто я, мать вашу? Предатель и есть!

Батя прав. Я забыл обо всем. В новую жизнь с головой нырнул, расслабился. Все эти спокойные вечера, прочая херня, из-за которой мозги набекрень поехали. Янка! Сначала война с ней, потом примирение. Новая школа. Друзья, подруги. Из-за всего этого хоровода я забыл о том, что важно. О настоящей семье, о том, кто мой на самом деле мой отец.

А с другой стороны…

Ну какого хрена, а? Почему я должен тащить мать обратно? Она маленькая что ли? Люди расстаются, такое бывает. Неприятно. Вдвойне неприятно, если это родители, но это не мои проблемы! Это их личное дело! Если он так хотел вернуть ее обратно — добивался бы что ли как-то, уговаривал вернуться, придумал бы что-нибудь. Не знаю. А он наверняка только звонил и орал на нее, выдвигая требования. Зачем ей это? У нее Слава есть, который готов ее на руках носить.

Родит себе любимого сынка. А на тебя болт положит.

Это слова не выходили из головы, прорастая все глубже. А что, если действительно общего ребенка заведут? Что тогда? Я же вообще ни разу не идеальный, со мной одни проблемы вечно. Про таких обычно говорят, проще утопить, чем воспитывать. Заведут себе нового, будут ему дружно в жопу дуть, а я так и останусь куском проблем, ходячим геморроем.

Я снова злился. В этот раз на отца, за то, что он заставил меня сомневаться, несколькими словами отравил тот хрупкий мир, в котором я только начал обживаться.

Да, я накосячил! Мог и звонить ему чаще, и писать! Да хоть приехать на пару дней! Правда меня никто особо и не звал, да и ответными звонками не баловал. П-ф-ф.

В голове творилось что-то непонятное. Я то скатывался на одну чашу весов — где я предатель, забивший на родного отца, по переползал на другую — где непонятно, кто еще из нас предатель, ведь он тоже не рвался к родному сыну. Ни сейчас, ни раньше.

То обвинял себя, то оправдывал. То краснел от стыда, то не понимал, за чего вообще должен стыдиться. Потом мысли свернули в совсем опасное русло.

Янка. Яночка Белецкая. Моя почти сводная Белка.

А вот действительно, на хрен я ей сдался? Ни кола, ни двора. Прихлебатель из глубинки, оккупировавший ее законную территорию. Бедный родственник, которого можно иногда, под настроение прокатить на бехе. Поощрить, так сказать, за хорошее поведение. Можно с рук покормить, за ухом почесать, если больше заняться не чем. Можно даже дружить, чтобы лишних проблем не доставлял.

Потом вспоминал большие грустные глаза, то, как она помогала в приюте. Ну не такая она! Не такая! Не будет она так играть! А следом прилетало то, как я ее доводил, как подставлял в школе. Такое вообще можно простить? Я бы вот ни хрена не простил. Выбрал бы удобный момент и глотку перегрыз.

Может она именно этим и занимается? Подбирается ближе, выжидает…

Я уже не знал, что думать. Внутри все перемешалось в шипящий коктейль Молотова, который норовил рвануть. Хорошее, плохое, предательство, надежда, стыд перед отцом, страх оказаться за бортом, неуверенность. Я не мог сам выбраться из этого состояния. Хотелось крушить, ломать все, что попадалось на пути. Что угодно, чтобы выплеснуть тот яд, что кипел внутри.

Мне нужно было поговорить. С кем-то, кто не станет обвинять меня во всех смертных грехах, орать, что я предатель, что никому на хрен не сдался. Мне нужен был якорь, который удержит в «нормальном» состоянии, не позволит снова слететь с катушек и выпустить на волю своих демонов. Я это уже проходил и не раз. Когда красная пелена перед глазами и плевать на все. Я тогда становлюсь бешеным, неуправляемым.

И сейчас уже одной ногой там. За чертой.

Я не хочу идти домой. Там мать. Придется смотреть ей в глаза, вспоминать слова отца, снова рваться на части. Почему она мне не сказала, что батя в городе? Что за игры в шпионов? Зато теперь понятно, почему так срывалась в последние дни: боялась, что мы с ним встретимся.

Правильно делала.

Я завернул в один из дворов и долго занимался на уличной площадке. Подтягивался, пока руки не онемели, бегал кругами, отжимался. Погода стояла такая хорошая, как назло. Люди на улицу высыпали, гуляли, смеялись, радовались скорому лету…Бесили, до дрожи.

Самопальный спорт не помогал. Мне бы сейчас на тренировку, чтобы тренер наш лютый лещей навешал и наизнанку вывернул. Тогда бы не осталось времени на всякие ненужные мысли.

С площадки я ушел, чтобы не сцепиться с бабками, которые решили до меня докопаться. Дескать, кто такой, что делаю в их дворе. Чертей гоняю, мать вашу! Чем еще тут можно заниматься?

Я принялся снова бродить по улицам. Равнодушно смотрел на витрины, задевал прохожих, даже не думая уступать или извиняться, накручивал себя все больше.

А потом на другой стороне улицы, возле кофейни, увидел ее: черную беху, сияющую полированными боками. Даже сердце кольнуло. Белецкая что ли?

Тут же себя одернул. Это уже точно паранойя, везде Янка мерещится. В городе таких машин завались. Пожал плечами и дальше пошел, но через несколько шагов не выдержал — обернулся, чтобы посмотреть на номера.

Точно Янка!

И что она здесь делает? У нее вроде в планах была встреча с подружкой, по поводу учебы, но не уверен. Она вчера что-то говорила на эту тему — я не понял, был слишком занят тем, что любовался на нее.

«Привет, ты где?» — тут же настрочил ей сообщение.

Она прочитала не сразу, а потом прислала короткое: «Занята».

Меня будто по носу щелкнули. Надо же, занята она! Интересно чем?

Любопытство победило. Я перебежал через дорогу, подошел к тонированному окну и заглянул внутрь.

Ни хрена себе подружка…

За столиком, в глубине зала сидела Белецкая с тем самым хмырем из приюта. Игорем.

В любой другой день я бы отреагировал иначе. У нас не крепостное право, каждый волен общаться с кем захочет, и я не из тех больных на всю голову парней, которые везде хвостом ходят за девушкой, ревнуют к каждому столбу и выносят мозг, за опоздание в пять минут.

Я бы просто пожал плечами и ушёл, а потом спокойно спросил, что и почему. Даже поприкалвался бы, наверное.

Но не сегодня…

Сегодня у меня вместо мозгов каша, вместо здравого смыслы — комок нервов, паранойя и слова отца.

Нищеброд из Зажопинска — только для коллекции.

И вместо того, чтобы отступить, успокоиться и не делать резких движений, мне приспичило разобраться здесь и сейчас. Я так разозлился, что даже не знал, чего хочу больше. Узнать, что ничего особенного не произошло, и Янка просто общается со старым приятелем и коллегой по приютским делам, или получить подтверждение тому, что сказал отец. Убедиться в том, что она врет, играет, только прикидываясь пай-девочкой.

Поэтому я остался. Единственное на что хватило моей рвущейся на глазах выдержки — это не лезть к ним прямо сейчас и не устраивать разборки посреди толпы. Я отошел от окна, плюхнулся на лавку, стоящую неподалеку, ноги выставил так, чтобы прохожие спотыкались, и стал ждать, попутно накручивая себя все сильнее и сильнее.

Казалось, прошла целая вечность, прежде чем раздался унылый звон колокольчика, дверь распахнулась, и голубки выпорхнули на улицу. Янка смущенная и задумчивая, а Хмырь такой довольный, что аж рожа светилась, как начищенный пятак.

Если он сейчас на прощание полезет к ней с поцелуями — я за себя не ручаюсь. Я даже надеялся, чтобы этот вездесущий Игорек потянул к Белецкой свои лапы. Тогда был бы повод подраться — это то, чего мне хотелось больше всего. Впустить пар, сбить в кровь кулаки, причинить боль.

Никто никого целовать не стал — Игорь просто махнул рукой и свернул на другую улицу, а Яна неторопливо поплелась к машине. И вопреки всем законам логики, от этого я рассердился еще больше. Поднялся с лавки и пошел следом за ней.

— Ну что, освободилась?

Она аж подпрыгнула от неожиданности, услыхав за спиной мой голос.

— Макс! — прижала руку к сердцу, — ты меня чуть до сердечного приступа не довел!

— Бывает, — смотрел из нее не отрываясь, исподлобья, наблюдая за тем, как сползает улыбка, которая едва успела коснуться красивых губ.

— Все в порядке? — настороженно спросила Яна.

— Все зашибись.

От моего тона она напряглась еще больше.

— Что ты здесь делаешь? Я думала, у тебя тренировка.

— К сожалению для тебя — нет. Как прошла встреча с подружкой? Наболтались?

Белецкая нахмурилась, будто не понимала, о чем идет речь, а мне захотелось ее встряхнуть.

— Эээ, так я с Игорем…кофе пила, — замялась она.

Поняла, что я все знаю, занервничала.

— И как? Вкусно?

— Нормально, а в чем, собственно говоря, дело?

— Да ни в чем! — рявкнул я, — стоило мне из дома свалить, как ты тут же с парнями по кафешкам.

Она в полном недоумении тряхнула головой:

— Ты ревнуешь что ли?

Да, твою мать ревную! Ревную, бешусь и вообще не знаю, чему верить, а чему нет. В слух произношу совсем другое:

— На хер надо.

Белецкая дернулась, будто я ее ударил.

— Тогда к чему весь этот разговор?

— Просто бесит, когда в лицо — одно, а за спиной — совсем другое.

— Да в чем проблема-то? Мы просто разговаривали. Он рассказывал про учебу.

— Надо же. Два ботана нашли друг друга.

— Он учился на биологическом, — она пыталась говорить спокойно, сдержанно, но голос срывался, — мне эта тема интересна.

— А сам Игорек, можно подумать, не интересен, — ухмыльнулся я, — еще скажи, что первый раз так встречались.

— Первый.

Врет ведь! Прямо в глаза.

— А так, обычно на машине катаетесь?

— Нигде мы не катаемся.

— Да? — я полез в карман и достал пластиковую карту с его именем, — тогда что ты скажешь по поводу этого?

— Где ты ее взял?

— Так у тебя в машине, Яночка. Вчера. Когда за папкой твоей пошел. Валялась между сиденьями. Выпала, наверное, пока вы тискались.

— Мы не тискались! — возмутилась она. — просто я его подвозила.

— О, все-таки подвозила. Минуту назад говорила другое.

— Макс, — Яна покраснела до кончиков волос, — просто подвезла, после приюта. Чего ты бесишься, я не понимаю?

— Не понимаешь, — хмыкнул я, — ну, не понимай дальше.

Не думал, что могу завестись еще сильнее, чем до этого. Но Янке удалось невозможное — своим враньем, своими «честными» глазками, своими красными, как мак, щеками.

Пошло оно все в задницу! Сунул ей карту в руки и отступил.

— Нет, погоди, — она схватила меня за руку, не позволив уйти, — ты извиниться не хочешь?

— За что? — стряхнул с себя ее руку.

— Разве не за что? Пришел, наорал, обвинил не понятно в чем, а теперь включил оскорбленного.

— Никто никого не включал. Расслабься, Белецкая, — извиняться я точно не буду, не дождется! — можешь бежать по своим мега-важным делам. Что у тебя там по плану? Репетиторы? Киски-собачки?

Мы стояли друг напротив друга. Молчали. Меня крутило так, что едва пар из ушей не валил, а Янка с каждым мигом становилась все краснее и несчастнее. Конечно, так банально спалиться, наверное, очень обидно.

— Поехали домой, — она предприняла неловкую попытку сгладить конфликт, — я подвезу.

— Спасибо. Как-нибудь обойдусь без ваших подачек.

— Макс! Какие подачки! Ты о чем вообще?

— А то блин непонятно! — огрызнулся я, — дурой не притворяйся. Я этого терпеть не могу.

Темные глаза подозрительно блеснули. Будто реветь собралась.

— Ну и катись, куда хочешь! — выкрикнула она, разворачиваясь к своей сраной машине, — я тебя уговаривать не собираюсь.

— Пфф, да кому на хрен сдались твои уговоры! То же мне цаца.

Она повернулась ко мне так быстро, что волосы взметнулись темным облаком.

— Знаешь, Ершов. Это уже переходит все границы.

— И что? Заплачешь? Папаше побежишь жаловаться?

Янка поджала губы, посмотрела на меня как на конченного дебила, и в сердцах прошипела:

— Да пошел ты.

— Легко! — отвесил ей шутовской поклон и резко развернувшись, ринулся прочь.

Как же меня все бесит!

Я полдня бродил по городу. Как неприкаянный мотался по улицам и торговым центрам, игнорировал все звонки — даже не смотрел на экран, когда телефон в очередной раз начинал верезжать. Не хотел никого ни видеть, ни слышать. В груди пекло, в голове кипело.

Я то успокаивался, приходил в себя, даже начинал понимать, что творю какую-то херню, то снова вспоминал слова папаши, момент когда нашел карточку этого ушлепка в Яниной машине, и все по новой. Еще сильнее, еще яростнее.

Домой я пришел ближе к вечеру. Злой, голодный, вибрирующий, как провод под напряжением. Тронь — взорвусь.

На автомате отметил, что тачки Белецкой на месте нет. Сводная сестричка где-то шлялась. Может, в приюте хвосты дворнягам мыла, а может к Игорьку своему за утешением поскакала.

Плевать!

Хотя нет. Ни черта не плевать. Рука сама дёрнулась за телефоном, чтобы позвонить ей, но я обматерил себя за слабость и пошел дальше. Пусть шляется где хочет, меня это больше не интересует.

В прихожей сбросил кроссовки так, что одна улетела под шкаф, а вторая ботнула по стене. На хрен. Все на хрен.

На шум из гостиной вышла мать.

— Здравствуй.

Я ничего не ответил, только зубами раздражённо скрипнул. Вежливость? Сегодня это не про меня.

Так и не дождавшись от меня ответа, мать грозно спросила:

— Ты где был?

— Я что обязан отчитываться? — огрызнулся я.

Она на миг опешила от моего тона, а потом холодно произнесла:

— Обязан. Я должна знать, где ты мотаешься.

— Это еще зачем?

— Что бы быть в курсе того, что происходит. Может, ты в неприятности какие-нибудь в очередной раз влез! Компанию дурную встретил.

— Отца например? — поинтересовался я, поднимая на нее мрачный взгляд.

У нее от лица отхлынула кровь, а в глазах проскочил такой испуг, будто самого черта повстречала.

— Ты видел его? — командирский голос дрогнул и сломался.

— Да. Представь себе, он уже несколько дней в городе, а я и не в курсе. Кто-то не потрудился мне об этом сказать!

Ее страх быстро прошел, сменившись ледяной яростью.

— Я и не собиралась ничего говорить. Надеялась, что этот мерзавец свалит из города.

— Он мой отец! — завелся я.

Она осеклась, посмотрела на меня, как на маленького, несмышленого пацанчика, а потом сдержано поинтересовалась:

— О чем вы с ним говорили?

— Твое какое дело? — даже если бы захотел, я бы не смог пересказать тот уродский разговор.

— Не забывайся!

— Не забываюсь я, мам. Не забываюсь! Только тебе, наверное, надо чтобы я вообще на лавке тихо сидел, хвост под жопу поджав, и проблем не доставлял. Об этом мечтаешь? — прошел мимо нее, едва не задев плечом.

— Вот скажи, чего тебе не хватает, — мать ринулась следом, — живешь в хорошем доме, в достатке. Все у тебя есть. Семья, друзья, хорошая школа. Я столько сил потратила чтобы вытащить тебя из того дерьма, а ты снова туда тянешься.

— Ах, ну прости, что заставил напрячься. И что за вашими хорошими харчами, не забыл о том, кто мой настоящий отец. Ты уж извини, я не буду ссаться от восторга от твоего Славика и этой новой семейки. Ты уж тут как-нибудь сама.

— Как тебе не стыдно, а? Тебя приняли, как родного! А ты себя ведешь, как скотина.

— Слушай, а вы со Славиком заведите общего ребенка, растите его, как хотите, и радуйтесь тому, что он не я.

Мать побледнела еще больше и непроизвольно прикрыла живот рукой. Этот жест прошелся как плетью по оголенным нервам.

Твою ж дивизию…

— Вы уже, да? — процедил сквозь зубы, — времени даром не теряли? Молодцы.

Меня уже не просто трясло, а колотило так, что зубы стучали. Отец был прав. Во всем прав.

— Поздравляю. Надеюсь, следующая попытка выйдет более удачной и вырастет кто-то не такой неудобный как я.

— Максим, — мама подскочила ко мне, обняла изо всех сил, прижимаясь к груди, — хватит. В тебе сейчас злость говорит. Из-за отца. Ты не понимаешь, он же…

— Оставь его в покое. Выбрала другого — твое право, только не надо включать теперь заботливую мамочку и говорить, что все это было ради меня.

Она дрожала всем телом, все крепче стискивая меня в объятиях.

— Макс, пожалуйста. Не веди себя, так. Не будь как он!

— Хм, почему бы и нет? Гены пальцем не раздавишь. Ты ведь и меня мерзавцем считаешь.

— Да что за глупости у тебя в голове?

— Глупости? Я слышал, как вы вчера с Белецкой разговаривали. Как там ты посоветовала своей драгоценной Яночке? Держать ухо востро? Не расслабляться? Не ждать от меня ничего хорошего?

Она затряслась, разжала руки и, отступив на шаг, прошептала:

— Максим, я… — голос ее подвел.

— Что ты? Давай уж договаривай. Поздно идти на попятный.

— Ты все не так понял. Я просто хотела предупредить ее

Я поднял одну бровь, дескать валяй, продолжай.

— Предупредить, что ты… ты сложный, — она выглядела совершенно несчастной, но меня это не трогало. Меня вообще ничего сегодня не трогало.

Совесть на нуле, здравый смысл тоже, воспитанность тем более.

Я сегодня именно тот, о ком предупреждала мать. Мерзавец. И мне это в кайф. Я готов ломать все на своем пути. Все и всех.

— Извини. Какой уж есть.

— Ты слышал, что я говорила дальше? Ведь слышал? — схватила меня за руку.

— Прости, ты так мило болтала со своей новой дочерью, что я предпочел свалить, — зло выплюнул я.

— Я там говорила, что…

— Да мне насрать! — заорал я, — насрать, что ты там еще говорила! Хватило и того, что услышал.

Я оттолкнул ее руку.

— Ты все не так понял, Максим. Я тебя люблю.

— Ой, не надо, — я раздражённо отмахнулся и побежал наверх. Ворвался в свою комнату, схватил с полки спортивную сумку и начал заталкивать в не вещи. Какие попало, не разбирая.

Ноги ходили ходуном, зубы сводило от всей этой херни. От семейки новой, от матери, которая говорит другим, что ничего хорошего от меня ждать не стоит, от лживой сестрицы, от дома этого сраного, который каждым миллиметром кричит: ты здесь никто.

Да пошло оно все в жопу.

— Что ты делаешь? — взвилась мать, когда я спустился вниз, — куда ты?

Она была бледная, как призрак, руки дрожали, в глаз полыхало нечто, чему я не мог дать определения.

Я молча прошел мимо нее.

— Я задала тебе вопрос! Куда ты собрался?

— Сваливаю.

— Ку. куда…

— По хрену куда. Лишь бы вас всех больше не видеть.

— Я тебя не отпущу, — вцепилась в мою куртку, пытаясь вырвать ее из рук, — не пущу. Слышишь?!

Я просто разжал пальцы, отдавая ей вещь. Пусть подавится.

— Макс! Не смей уходить! — она встала поперек двери, преграждая путь

— А то что? Славику пожалуешься? Я б на твоем месте, так ни нервничал, кстати, — пренебрежительно кивнул на ее еще плоский живот, — мало ли что. Ты вообще радоваться должна, что ухожу. Вдруг ваш новый ребенок от меня говна какого-нибудь нахватается. И вырастет таким де ублюдком.

Щеку обожгло злой пощечиной.

Я ошарашенно заткнулся, а мать испуганно прижала ладонь к губам.

— Прости, — по ее щекам побежали слезы, — Макс, я нечаянно. Погоди.

Я дальше ее не слушал. Обулся, протиснулся в дверной проем, уворачиваясь от ее отчаянно тянущихся рук, и пошел по дорожке к воротам.

— Максим! — за спиной рыдала мать, — Максим, стой!

Я выскочил на улицу и быстрым шагом бросился прочь от этого дома.

Наигрался в семью, хватит. Пусть все идут лесом.

Я даже не стал ждать автобуса, что бы он отвез меня в город. Пошел пешком, не оглядываясь и ни о чем не жалея. Телефон в кармане непрерывно гудел. Я достал его, равнодушно сбросил звонок матери и набрал приятеля:

— Егор, здорово. Это Макс. Мне бы перекантоваться где-то. Несколько дней. Может, неделю.

О том, что будет дальше я думать не хотел.

В школу я ходил только на тренировки, а по утрам работал грузчиком — жрать-то на что-то надо. И по херу было на вопли Станиславовны и других учителей, на все по хрену. Даже на то, что экзамены уже на носу и счет шел на дни. Тормоза совало напрочь.

Дома не появлялся, с матерью не разговаривал, Янку в школе не видел. Остановился на хате у одного из друзей Егора. Там старший брат в армию свалил, квартира пустовала, вот меня и приютили.

На долго ли? Хрен знает! Мне все равно. В тот дом я больше не вернусь. Закончу сраную школу, махну обратно к бате, устроюсь слесарем, буду прочищать трубы от говна и спиваться. А что? По-моему, охрененный жизненный план для такого неудобного ублюдка как я. А все остальные: маманя с новым отпрыском, Славик, Яночка — могут взяться за руки и свалить на в туман. И без них проживу

Главное не замечать, как за грудиной ломит и не оборачиваться. Не я первый, не я последний, справлюсь.

Белецкая в школу не ходила. От парней я случайно узнал, что она перешла на домашний режим и все время торчала у своих репетиторов. Заучка, мать ее. Конечно, Игорёк ведь врач, образованный. Надо соответствовать.

Стоило только подумать об этом, как снова накрывало. Жестко, резко, без просвета. Я ревновал. До синих чертей перед глазами. Вспоминал, как переписывались, делились «страшными секретами», смеялись. Я тогда думал, что между нами что-то есть. Что-то особенное, что-то настоящее. Оказалось, что нет. Очередная иллюзия.

Первый экзамен пролетел так, что я не заметил. Пришел, что-то там написал, ушел. Все. Сколько наберу столько и наберу. Плевать. Академиком мне точно не стать. Меня больше волновал предстоящий матч, на котором нашим противником станет девяносто седьмая школа. Наши заклятые враги. Именно они три года подряд выталкивали нас из чемпионата.

— Если вы просрете и в этом году, я вас всех на кол посажу! Поняли меня? — орал тренер так, что слюни во все стороны летели, — поняли?!

— Поняли, — мы нестройно блеяли в ответ и мрачно переглядывались. В каждом из нас горела решимость победить, а у меня она еще была приправлена изрядной порцией злости. Мне нужна была эта победа чтобы доказать самому себе, что хоть чего-то стою.

Когда мы вышли в зал наши трибуны одобряюще загудели, а со стороны противников наоборот раздалось улюлюканье. Народу была тьма, все они сливались в пестрое полотно, но взгляд сам безошибочно нашел Белецкую, и сердце тотчас забухало в груди, перекрывая весь остальной шум.

Она сидела с самого краю недалеко от выхода. Бледная, взволнованная и смотрела только на меня. Стыдно признавался, но я хотел, чтобы она пришла. Ждал. Не знаю почему, но это было важно для меня. Даже несмотря на то, что теперь между нами пропасть, своим появлением она будто дала мне сил и уверенности в своих силах.

Бой шел не на жизнь, а на смерть. Девяносто седьмые дрались как черти, зло, отчаянно, на грани фола. Мы тоже не отставали, и свисток судьи практически не замолкал, фиксируя все новые и новые нарушения. Школьные трибуны орали не прекращая, наш тренер метался вдоль лавок и хрипел — голос он сорвал еще в первой половине игры.

Мы шли нос к носу на протяжении всей игры. То они выскакивали чуть вперед, то мы обгоняли, но именно я отправил решающий мяч в корзину противника, за несколько секунд до финального свистка.

Матч был окончен. Мы победили.

Я не понимал, что происходит. Где я, кто все эти люди. Сначала на меня налетел Егор, едва не свалив на пол. Смял своими медвежьим лапами, аж ребра затрещали, что-то орал на ухо. Следом подскочили остальные. Меня тыркали, мяли, трясли. Потом прилетела особенная, счастливая затрещина от тренера:

— Молодец, Ершов. Молодец, — сипел он.

Мы гудели в раздевалке, не в силах перекрыть тот фонтан эмоций, который хлестал через край. Орали, поздравляли друг друга, в шутку дрались, меряясь силами. У меня адреналин в крови зашкаливал. Я был в шаге от того, чтобы бегать голым по улицам и орать. Тренер прохаживался между нами гордый, как павлин и, не уставая, повторял одно и тоже:

— Не зря я вас, лоботрясов, гонял. Ох, не зря.

По-моему, он даже собрался всплакнуть.

Потом в раздевалку ввалились девчонки. Шумные, счастливые, разрумяненные, такие же бешеные, как и мы сами. Я даже не заметил, когда на мне повисли две блондинки. Зато мимоходом отметил, что одна пахла, как фабрика по производству конфет, а у второй под майкой ничего не было.

— Ну что парни, ай да отмечать! — гаркнул Егор, привлекая всеобщее внимание. Девки завизжали, парни поддержали одобрительным ревом, а у меня в кармане завибрировал телефон

— Прошу прощения, — высвободился из ласковых девичьих лапок, — сейчас вернусь.

— Да забей, Макс. Кому надо потом перезвонят, — в один голос упрашивали они, но я уже не слышал, как таран шел к выходу из раздевалки, забыв обо всем.

Потому что звонила Яна, и едва я увидел ее имя на экране, как все звуки, какофонией бомбящие барабанные перепонки, отошли на задний план.

Я выскочил в полутемный коридор уже никого не было. Болельщики разошлись, наши противники уехали, и школа начала пустеть.

— Слушаю, — получилось слишком резко.

— Привет, — тихо сказала она.

— Чего звонишь? — я нападал, хотя на самом деле был чертовки рад слышать ее голос. Мне не хватало ее. Все эти дни мне не хватало сводной «сестры», настолько что я уже был готов ползти за ней на пузе, но стоило услышать ее голос, как у меня снова включился режим говнюка.

Она помолчала несколько секунд, потом еще тише произнесла:

— Я просто хотела сказать, что ты молодец.

— Ну, спасибо. Это все?

Снова пауза:

— Да.

— Тогда пока.

— Нет. Постой! — вскликнула она, — Макс, может хватит? Пойдем домой. Пожалуйста. Настя волнуется, плачет каждый день.

Кольнуло куда-то в живот.

— Я тоже волнуюсь. Без тебя…плохо. Пойдем домой, пожалуйста.

Я подошел к окну. На парковке перед школой стояла одна единственная машина — черная бэха Белецкой. Я уверен, она прекрасно видела меня в светлом квадрате окна, а я в ответ пытался рассмотреть знакомый силуэт в темном салоне.

— Ты о чем, Яна? Какое домой? Видела, как мы их порвали? Это надо отметить, — нагло ухмыльнулся я, а у самого в горле ком стоял.

Тишина в ответ. Слышно, как мимо спикировал одинокий комар.

— Хорошо повеселится, — грустно прошелестела Яна.

— Спасибо за разрешение. Именно этим я и займусь. — скинул звонок, привалился спиной к стене и закрыл глаза, а когда открыл — машины на парковке уже не было.

— Ершов, ты где, блин? — в коридор выглянул один из парней, — долго тебя ждать?

— Да иду я, — сунул телефон в карман и поплелся обратно, чувствуя, как ноги наливаются свинцовой тяжестью.

Стоило мне войти внутрь, как на мне опять кто-то повис. Вроде те же блондинки, а вроде и нет. Я если честно перестал их различать.

— Значит так. Сейчас вызываем такси и гоним к Семену. — командовал Егор, — он в честь сегодняшней победы сегодня угощает.

— Класс!

Да уж, класс. Просто зашибись. Просто супер. Не сдохнуть бы от восторга.

Я скинул шальных девок на руки Егору, собрал свои вещи и, воспользовавшись всеобщей суматохой при вызове машин, незаметно свалил в ту берлогу, которая служила временным приютом.

Тошно было, до блевоты. Адреналиновый взрыв будто мозги прочистил, выталкивая оттуда все ненужное. Наверное, я не настолько крут, как хотел казаться самому себе. Потому что мне хотелось домой. К семье. Чтоб мать под боком бухтела. Славка рассказывал о том, как ездил на рыбалку с мужиками и поймал гигантскую щуку.

К Янке хотелось.

Слабак.

Я отключил телефон, отвернулся носом к стенке, натянул одело на голову, и уже перед самым сном, когда мысли начали расплываться, понял одну простую вещь. Я страдаю херней. Надо что-то менять.