Глава 21

POV Макс

Через несколько дней на нашей территории состоялся «слет юных спортсменов». Представители команд всех школ, участвующих в турнире, собрались в нашем спортивном зале, и какой-то толстый дядька, возглавляющий спортивный комитет, вручал грамоты и «ценные» призы.

Мне, например, достался свисток.

Из положительного — удалось подержать кубок. Минуты три. После этого тренер отобрал его и, как Голум с кольцом, скрылся в тренерской. Наверное, все-таки будет рыдать, стирать со щек скупые слезы радости и наглаживать вожделенный трофей.

В общем, так себе мероприятие. И присутствовать скучно, и пропустить нельзя. Я ведь решающий мяч забил. Герой!

Когда все это наконец закончилось, нам, как хозяевам, было велено проводить гостей. Можно подумать потеряются, бедняги, заплутают в наших школьных коридорах.

В общем, я попробовал слиться. Сначала пропустил вперед и чужих, и своих, потом задержался, сделав вид, что шнурки развязались. Потом получил кулак под нос от тренера:

— А ну-ка не отлынивай! Чемпион хренов.

— Понял, — уныло прокряхтел я и поперся следом за остальными.

В коридоре была толчея. Никто не собирался расходиться, все стояли и галдели, как стадо пингвинов.

Черт. Тут до вечера проторчишь, а у меня сегодня планы важные.

Я домой собираюсь вернуться. Затмение прошло, и я готов признавать свои ошибки. Всю ночь на неприятный разговор настраивался, слова правильные подбирал, готовился. Мне хотелось сначала переговорить с матерью, перед ней я чувствовал себя особенно виноватым, но здесь хотя бы понятно, что говорить. А вот как разбираться с Яной я представлял слабо. Она ведь теперь считает меня ревнивым придурком, который не слышит никого кроме себя любимого.

Вот почему у меня всегда так? Дров за пять минут наломаю выше крыши, а потом неделями разгребаю.

— Консультацию прогуливаешь, Белецкая? Как ни стыдно. — внезапно раздался голос Меньшова. Настолько громкий, что все услышали и обернулись, — Ирина Станиславовна по головке не погладит!

Я встал на цыпочки, пытаясь увидеть, что там происходит, и в противоположном конце коридора увидел Янку, выходящую из кабинета математики. Рядом с ней красовался Денис с такой довольной мордой, будто сметаны нажрался, и Ирка.

У меня в голове зазвенели тревожные колокольчики. Не к добру все это. И, как назло, стадо баранов забило весь коридор, так что не протолкнешься.

— Куда прешь? — гаркнул на меня верзила, когда я протиснулся мимо него, весьма неласково задвинув локтем.

— Иди в жопу, — прошипел я и дальше, с каждым мигом чувствуя, как нарастает беспокойство.

— Какая еще консультация? — буркнула Яна, намереваясь обойти этих придурков, но Левина преградила ей путь.

— Я же тебе письмо присылала. Ты разве не читала? — с глумливой улыбкой поинтересовалась Ира, — ах да…Ты ж не умеешь читать.

Меня будто с ног до головы облили кипятком.

Откуда она знается? Откуда?

От этих слов Янка начала стремительно бледнеть. Сжалась, в одно мгновение превращаясь в маленькую испуганную девочку, заметалась взглядом по молчаливой толпе, ища пути для отступления.

— Какая беда, а я и не знал, — с наигранным участием произнес Денис, по-дружески сжимая ее плечо, — Янчик, ну что ж ты так? Предупредила бы заранее. Я бы карточки подготовил, плакаты нарисовал. Слал бы тебе только голосовые письма.

— Зато понятно, почему ты вечно так долго тупишь, прежде чем ответить на сообщение, — ухмыльнулась Левина, — слушай, а ты как читаешь? Буквы знакомые ищешь? Или как Филиппок? ХВЕ-И-ХВИ — ЛЕ-И-ЛИ — ПЕОК-ПОК.

Все охренели. Молчали, жадно наблюдая за происходящим, а я еще слишком далеко чтобы вмешаться и остановить этот кошмар. И ни одного взрослого! Куда они все запропастились, когда так нужны?

— А я помню ее, — внезапно выкрикнул щербатый парень из другой школы, — она раньше у нас училась. У доски вечно мычала и заикалась.

Молчи, сука!!!

— Ага, Яночка у нас еще и за…за…заикается, когда нервничает, — тут же подхватил Меньшов.

— Блин, да уйди ты с дороги! — я оттолкнул здоровенного борова, у которого жопа шире вагона.

— Ты охренел? — пробасил он, но напоровшись на мой взгляд, отступил. Видать, там очень ярко светилось желание убивать.

— Я…я…

Она действительно не могла ничего сказать, и хоть большинство присутствующих молчало, но жидкие смешки все-таки раздались. Причем не только среди наших, но и среди чужаков.

Мне кажется, я кожей чувствую, как ей больно, плохо.

Она затравленно озирается, натыкается на меня взглядом, и земля уходит из-под ног.

Там столько горечи и разочарования, что меня буквально выворачивает.

Хочется орать, что это не я, что я ничего не говорил, но голос сел. Словно связки перерезали.

— Что такое? Яночка хочет заплакать? — Левина никак не хотела униматься и продолжала добивать растерянную Белецкую, — бедненькая. Сходи к психологу, пожалуйся. Может тебя в какую спецшколу отправят, для особо одаренных… Ай!

Это Катька Седьмова. Та, которую я всегда считал трусливой подхалимкой.

Она подлетела к Ирке, вцепилась ей в волосы и начала трепать.

— Заткнись уже! Дура!

— Ты что творишь? — завизжала Левина, а все вокруг оцепенели от неожиданности и смотрели на них с открытыми ртами.

— Отвали от Янки! — Седьмова швырнула свою бывшую подругу на пол, так что та откатилась на пару метров, демонстрируя всем розовые труселя под задравшейся юбкой.

Я все еще далеко. Из-за потасовки народ сгрудился еще плотнее, приходилось расталкивать силой, получая ответные толчки и злое шипение со всех сторон.

Мне нужно было добраться до Янки, пока еще был шанс спасти наши отношения, пока она окончательно не закрылась.

Белецкая первая пришла в себя. Зажала рот рукой и бросилась прочь, а Катька следом за ней:

— Ян, не слушай ее! Она идиотка завистливая!

Они вылетают из зала, я отстаю от них метров на десять. Проталкиваюсь сквозь последние ряды ротозеев, на ходу одним ударом валю паскудного Меньшова на пол, рядом со стонущей Иркой, и бегу дальше.

В этот момент из коридора, со стороны лестницы доносится дикий визг, от которого кровь стынет в жилах. Я выскакиваю из забитого людьми коридора, в одно биение сердца преодолеваю оставшееся расстояние и вижу картину, от которой сердце обрывается.

Янка лежит у подножья лестницы и не шевелится.

Когда Янка приходит в себя, нас в палате двое — я и мать.

Словно во сне вижу, как начинают дрожать длинные ресницы, потом глаза немного приоткрываются. Яна хмурится, пытается поднять здоровую руку, но не выходит — там капельницы.

Белецкая испуганно дергается, но тут же со стоном падает обратно на полушки.

— Яночка, — мать бежит к ней, а я не могу с места сдвинуться. Только смотрю на нее и задыхаюсь от облечения, от того, что она пришла в себя,

— Тише, тише, малышка, — мама аккуратно, но настойчиво укладывает ее обратно. — все в порядке. Не бойся.

— Где я? — надтреснутый голос царапает прямо по сердцу.

— В больнице. Ты с лестницы упала. В школе. Помнишь?

Яна замирает, по осунувшемуся лицу, понимаю, что вспомнила. И как упала, и что было перед этим.

— У тебя сотрясение. Рука сломана и сильный ушиб ноги, — спокойно перечисляет мать, стараясь не напугать ее, — но сейчас уже все в порядке. Идешь на поправку. Главное, что в себя пришла, а остальное заживет.

— Как я здесь оказалась? Я не помню.

— Ты упала, потеряла сознание. Макс вызвал скорую.

При упоминании моего имени Янка ежится, будто ей холодно.

— Мы с отцом приехали сразу, как узнали. Ты не переживай, он был тут постоянно, а сейчас к главврачу ушел, чтобы обговорить детали лечения.

Белка скованно кивает и тут же морщится от боли.

— Лежи спокойно, — мама усаживается на край койки, заботливо убирает прядь волос, падающую на лицо девушки, — Меньше дергаешься — быстрее поправишься.

— Хорошо.

— Хочешь чего-нибудь?

— Нет.

— Ты только скажи. Макса вон в магазин отправим. Он мигом сгоняет, — мать кивает в мою сторону.

Яна замирает, потом медленно поворачивает голову и, наконец, обнаруживает мое присутствие в палате.

Смотрит на меня долго, пристально, а я не дышу, придавленный ее взглядом. В нем ничего кроме лютого холода.

— Уходи, — сипит, и в голосе звенят слезы.

— Яна, — мама обеспокоенно хватает ее за здоровую руку, — успокойся.

— Уходи! — визжит Янка, — не появляйся здесь больше. Никогда!!!

Ее слова бьют наотмашь. В них столько боли, столько разочарования…ненависти.

— Яночка, ну ты чего, — мама в шоке, пытается удержать Белецкую, которая рвется не понятно куда.

— Уходи!!! Не смей ко мне приближаться!

Я вздрагиваю от ее слов, как от ударов. Мне больно дышать.

На шум в палату прибегают медсестра и врач. Он сразу понимает, кто стал причиной срыва пациентки и строго приказывает:

— Молодой человек, выйдите из палаты.

А я не могу. У меня ноги к полу приросли. Меня в клочья рвет от страха, что это конец.

— Идем немедленно!

Я с трудом понимаю, что это мать схватила меня под руку и буквально волоком тащит в коридор.

У меня в ушах все еще звенит Янкин крик: уходи! Она уверена, что это моих рук дело. Что это я разболтал ее секрет. Предал ее.

— Что ты натворил? — шипит родительницы, бесцеремонно заталкивая меня в первый попавшийся пустой кабинет, — что, мать твою, ты опять наделал?!

— Ничего.

— Не смей врать! — хватает меня за грудки и встряхивает, как бездомную дворнягу.

— Да не вру я! — вырываюсь и отхожу к стене, на ходу пиная стул, попавшийся под ноги. Меня колошматит так, что зуб на зуб не попадает.

— И как, прикажешь, тебе верить?

— Не хочешь, не верь.

— Только не включай снова бешеного быка, Максим! Мне надо роазобраться в том, что происходит!

— Я не включаю, — устало тру лицо руками, — Я вспылил тогда. Извини. Просто ты так говорила про отца…

— Отец? — шипит она, — о да, твой отец просто святой! Про него нельзя и слова плохого сказать, да? Ты грудью на его защиту всегда встаешь.

— Мам, не начинай, а? — я не хочу снова ругаться. И так тошно.

— Давно пора начать, дорогой. Я все берегла тебя, откладывала. — Она, не стесняясь, стаскивает с себя кофту и остается передо мной в одном белье.

— Что ты творишь?! — резко отворачиваюсь.

— Смотри на меня, Макс! Смотри, твою мать, — дергает за рукав, заставляя обернуться, — видишь эти шрамы? Видишь?

Указывает на россыпь круглых пятен, покрывающих ребра и живот.

— Вижу!

Сто раз видел, когда на реку ходили или отдыхать ездили.

— Я тебе всегда говорила, что это несчастный случай. Брызги смолы. Так вот ни хрена подобного! Это папаша твой конченый с своими дружками сигареты об меня тушили! Вот это, — тыкает пальцем в побелевший рубец на боку, — он меня толкнул на стеклянный стол. А твои шрамы? Думаешь, это хулиганы постарались? Нет! Это он, по пьяни, внезапно решив, что я тебя на стороне нагуляла, вырезал слово «ублюдок».

Обрывки воспоминаний, таких гадких, что меня реально тошнит, пробиваются яркими вспышками наружу.

Маленький я, виснувший на ногах у отца, умоляющий прекратить его издеваться над матерью. Потом я же вишу на нем, умоляя не уходить, а он отшвыривает меня на пол и хлопает дверью так, что с потолка сыпется побелка. Больше ничего. Темные провалы вместо четких картин.

— Почему ты его не остановила? Не ушла? — сиплю я.

— Думаешь, я не пыталась? Пыталась, еще как. Только не вышло ни хрена. Он шантажировал меня, запугивал, и ему все с рук сходило. Потому что свидетелей не было, никто никогда ничего не видел. И мое слово было против его денег, — лупит злыми словами, вываливая всю неприглядную правду, — Я ведь даже разводилась с ним. Представляешь? Только он сунул кому-то на лапу, и после развода тебя с ним оставили, лишив меня всех прав, а папаша твой потом звонил каждый вечер, и включал связь на громкую, чтобы я слышала, как ты ревешь. И знаешь что? Я на пузе обратно приползла, умоляя принять меня обратно.

Я сейчас буду блевать.

— Почему я этого не помню?

— Ты тоже с лестницы падал. Так же как Яна. У тебя была черепно-мозговая, и после нее многое стерлось из памяти. Я…я не хотела, чтобы ты жил в страхе, и не стала рассказывать, что творил отец. Он к тому времени какую-то бабу на стороне нашел и охладел, перестал замечать и меня, и тебя. Я сочиняла сказки, что папа много работает, сильно устает. — она немного смущенно натягивает кофту, приглаживает волосы, — Мне хотелось подарить тебе хоть какое-то подобие нормального детства. Но, видать, я сильно перестаралась, раз у тебя такие розовые очки. Прости.

Очки только что разбились. Вдребезги. Осколками впиваясь в мозг.

— Потом у него новые друзья появились. С ними он пристрастился к картам и выпивке, — продолжает она, бесцельным взглядом уткнувшись в одну точку, — Иногда неделями дома не появлялся, но продолжал держать меня на крючке. Угрожал отправить тебя в детдом на другом конце страны или в колонию, для малолетних. Я терпела, ждала, когда этот ублюдок просрет все свое состояние, доставшееся от родителей. Растеряет все свои связи и власть, останется на дне. И когда это, наконец, произошло — ушла, и тебя смогла утащить. Хотя ты уже совершеннолетний был и вполне мог остаться с ним.

Она отходит к окну, упирается в подоконник руками и смотрит на небо, а я пытаюсь переварить то, что услышал.

— Я понимаю, что тебе хреново это слышать…но…Твой отец — чокнутый ублюдок. Жестокий, беспощадный, больной на всю голову. Я больше не могу допустить чтобы ты идеализировал его, тянулся за ним и мечтал стать таким же.

— Я не такой, — хриплю. Меня трясет и по щекам градом катятся слезы.

— Что ты сделал с Яной?

— Ничего, мам. Ничего. Клянусь.

— Тогда почему она так реагирует на тебя?

— Она думает, я ее предал. Разболтал всем о ее…проблеме.

— О дислексии?

— Ты в курсе?

— Да, Слава мне давно об этом рассказал.

Я не удивлен. Между ними полное доверие. Такое, какого уже никогда не будет между мной и Белецкой.

— Ты действительно разболтал?

— Нет. Никому ни слова не сказал. Я понятия не имею, как они об этом узнали.

— Так выясни. Чтобы было чем оправдываться перед Яной. Вы должны помириться. Я не хочу, чтобы мои дети стали врагами.

— Выясню, — я готов на все чтобы узнать правду, даже если придётся подвесить Меньшова и Левину вверх ногами и трясти до посинения.

— Пока не приходи сюда. Понял?

— Но…мне…надо…я хочу ее видеть, — у меня такое чувство, будто мне руки вырывают.

— А ты думай не о своих хочу, а о том, как лучше для нее. Не суйся к ней, пока она лежит в больнице. Не усугубляй. Ты понял меня, Максим?

Я иду в клуб к Семену

Перед глазами черная пелена с кровавыми всполохами. Я не вижу людей, только силуэты. Не различаю отдельных слов — только разноголосый шум.

Я здесь не просто так. Не ради гулянки, девок и прочих радостей. Я ищу Меньшова.

Точно знаю, что этот урод где-то здесь — час назад он выставил фотку с пафосной надписью: отмечаем торжество справедливости. Нетрудно догадаться о какой справедливости идет речь.

Я рыщу по залу, высматривая его морду и с каждым мигом все сложнее себя контролировать. Янка там в больнице, опутанная проводами, в гипсе, а здесь всем насрать, все развлекаются.

На шее виснет какая-то девица, со словами:

— Красавчик, я тебя помню. Покажи свои крылья.

Я показываю средний палец и иду дальше. Мне нужен Ден.

Я нахожу его в уединенной кабинке на втором этаже. Он сидит на низком диване, разметав руки по спинке, а у него на коленях Левина. Она страстно облизывает его лицо, не забывая вилять задницей. Золотистое платье задрано так, что видна ажурная кромка чулок.

Я не удивлен. Вообще ни капли. Эти две подлые твари просто созданы друг для друга. Молча подступаю к ним, хватаю Левину за шкирку от отшвыриваю в сторону. Она неловко валится на пол, по паучьи некрасиво вскидывая ногами.

— О, а вот и Макс! Как дела? Как сестренка? — Денис изрядно накативши. Хмельной взгляд, заплетающийся язык и вялые мозги, которые не понимают, что сейчас лучше заткнуться.

Вместо ответа я бью. Со всего маха. Под кулаком что-то хрустит. То ли нос, то ли зубы. Денис хватается за лицо и воет

— Сука! — через пальцы бежит кровь.

— Я тебя предупреждал, чтобы ты не смел к ней соваться! Чтобы оставил в покое!

— Тебе конец, Ершов! Я бате скажу! Заявление на тебя накатаю в ментовке!

— Тогда готовься к тому, что все узнают, что ты Янку дурью накачивал. У меня полная раздевалка парней, которые подтвердят, что ты ей подсыпал, чтобы в трусы залезть.

— Никто не поверит.

— Посмотрим!

— Тварь твоя Яна! Тварь!

Я снова замахиваюсь. Денис как-то по-бабски вскрикивает и закрывает голову руками. Остатками мозга понимаю, что надо остановиться. Слышу в голове горькие слова матери: иногда ты так похож на него. Это отрезвляет. Я не хочу быть похожим на своего биологического папашу. Он мне никто.

Вместо удара хватаю его шею, со всего маха припечатывая к спинке:

— Откуда ты узнал о Яниной проблеме?

— Пошел ты!

Снова впечатываю, в этот раз еще сильнее:

— Откуда???

Он начинает хрипеть, бить меня по рукам, оставляя кровавые следы.

— Да я это сказала! — визжит Ирка, — пока ты на последнем матче выпендривался, я в твой телефон влезла и прочитала твою переписку с Белецкой.

Отшвыриваю Меньшова, как поломанную куклу и разворачиваюсь к своей бывшей. Ее счастье, что она девка. Была бы парнем — я бы ее размазал. Мордой по стене, да так что бы зубы в штукатурке застревали.

Она это понимает, читает в моих глазах и испуганно пятится.

— Ты совсем озверел, Ершов? Какая муза тебя укусила?

— Кто тебе разрешал лезть в мой телефон? Хотела любовника своего порадовать? — киваю на стонущего Дениса.

— Сам ведешь себя как придурок, а теперь ревновать вздумал? Права качать?

— Левина, ты больная? Какое ревновать? Мне вообще насрать где ты, с кем ты. Хоть с конем совокупляйся. Мне плевать!

Даже в свете неоновых огней видно, как она покрывается истошно красным румянцем.

— На Белецкую, значит, не плевать? И что в ней такого, раз ты настолько увлекся и готов ради нее на людей бросаться.

Что в ней такого?

Она настоящая. И она моя!

Лежит в палате, слабая, бледная, поломанная. Не из-за этих двоих. А из-за меня!

Если бы я изначально не затеял все это дерьмо с травлей — ничего бы не было. Ирка бы по-прежнему строила из себя преданную подругу, а от Меньшова Яна бы и сама отделалась, потому что он ей не нужен, а вместо этого, я просто спустил с их с цепи.

Хочу уже уйти, но внезапно замечаю у Левиной на пальце розовый отблеск. Простая безделушка, но я ее сразу узнал. Янкина память о матери, ее талисман.

— Откуда это у тебя? — хватаю Ирку за руку так, что начинает визжать.

— Ты совсем чокнулся? Придурок. Охрану позову.

— Я задал вопрос! — сдавливаю еще, пресекая все попытки вырваться.

— Нашла, на полу в школе. Не знала чье, хотела выбросить, но забыла.

Врет. Прекрасно знает, что это Янина вещь. Они ведь дружили столько лет.

…Хотя говно это было, а не дружба.

— Давай сюда! Живо.

— На! Подавись, психопат конченый! — срывает его с пальца и швыряет мне в лицо.

Я морщусь, на миг закрываю глаза, пытаясь обуздать кровожадных демонов. Потом поднимаю с пола кольцо и ухожу. Мне в спину несутся Иркины проклятия, смешанные со стонами Меньшова.

На улице дождь. Хлещет как из ведра, моментально промачивая одежду насквозь. Мне все равно. Иду как в тумане. Не замечая боли в разбитых костяшках, не понимая, где нахожусь. Сегодня мои мир рухнул, перевернулся с ног на голову по самые уши засыпав осколками. Ядовитые отрывки воспоминаний всплывают один за другим, выколачивая остаток воздуха из легких.

Так тошно, что хочется орать во весь голос. Рвать глотку пока не останутся только хрипы. Только один якорь сейчас держит меня в шаге от безумия — Янкино кольцо, которое сжимаю в кулаке. Оно прожигает кожу насквозь, колет, напоминая, что в этой жизни на самом деле важно.

Я набираю номер, с которого мне в последний раз звонил отец. Плевать, что времени уже за полночь и этот ублюдок может спать.

— Да? — он все-таки отвечает, и по интонации я понимаю, что он снова пьян.

Меня воротит от одного его голоса.

— Больше никогда не смей приближаться к моей матери. Или ко мне.

— Что ты там вякаешь? — тут же заводится он.

— Еще раз сунешься, я тебя лично прибью.

— Ты как с отцом разговариваешь, выкормыш?

— У меня нет отца. Сдох, — сбрасываю звонок, чувствуя, как горло сдавливает горький ком.

Мне больно дышать.

На этом эпопея с разборками не закончилась.

Если Меньшов сдрейфил и промолчал несмотря на то, что я ему морду расквасил, то Левина оказалось весьма упертой сучкой и продолжила воевать.

Нет, Янку она больше не трогала. Зато решила пройтись по мне.

Через два дня поле памятной встречи в клубе я притащился в школу. Злой, помятый, уныло-несчастный. Янка по-прежнему была в больнице и напрочь отказывалась со мной общаться. Уверен, что все мои сообщения она сразу, не открывая, отправляла в утиль. Вдобавок, дома состоялся сложный разговор с матерью и ни один. Мы обсудили очень многое: ее жизнь, мою, наши отношения с Белецкой. Это, наверное, был первый раз, когда мы разговаривали по душам. Было поучительно. И больно.

В общем в школу я шел через силу, настроения не было. Скорее бы уже все это закончилось. Уйти и забыть, как страшный сон.

— Ты видел картинки? — весело проорал Егор, стоило мне только подняться на второй этаж.

Все одиннадцатые толпились возле кабинета завуча, и теперь на меня было устремлено до хрена любопытных взглядов.

— Какие?

— А ты оглянись.

Я оглянулся. Листы на подоконнике, на полу, на стенде.

Да, ладно! Это ж моя фишка, делать гадкие фотки и распространять по школе. Кто-то решил заделаться в подражатели? Даже интересно.

Неспешно подошел к окну и взял один из листов. На нем мои крылья. И подпись: хотите знать, что под ними скрывается?

Поня-я-ятно. Левина никак не уймется. А я все думал, посмеет ли она и мои секреты вытряхнуть на всеобщее обозрение.

Посмела, гадина.

Тут же захотелось найти эту сучку и такое устроить, чтобы навсегда запомнила, чтобы по ночам с криками просыпалась и даже голову в мою сторону боялась бы поворачивать. Хотя чего ее искать? Вон стоит, глазищами сверкает, ждет, что сейчас начнется шоу.

На какой-то миг у меня в груди поднялась стена огненной ярости. Я скомкал лист в ладони и даже сделал первый шаг… а потом вспомнил Яну. То, как она выступала на конференции после моих фотографий, как справилась со своими страхами, посмотрела всем в глаза и твердо сказала: да я вот такая, и плевать мне на ваш смех. Она приняла себя, пора и мне это сделать.

— Макс, колись, что у тебя там? — Рыжему, конечно, больше всех надо.

— Что, что, — пожал плечами, — слово нехорошее написано.

— Из трех букв что ли? — загоготал Сашка. — как на заборе?

— Оно самое, — я не стал его переубеждать.

— Прям вот….

— Да, — скрутил из листа самолетик и пульнул в сторону Ирки, которая затихарилась в углу, наивно ожидая, что сейчас на меня все набросятся, будут тыкать пальцами и кричать «фу, позор, гони его прочь». Хрен тебе Ирочка. Хрен тебе.

Она нелепо уклонилась от самолетика, споткнулась об собственные ноги и чуть не упала на пол, зацепившись сумкой за свои колготки.

— Так ты бы татуху сделал в форме этого слова, — подколол Егор, — и никаких проблем.

— Хотел, да бубенцы не поместились.

Все заржали. Не надо мной, а вместе со мной.

— Красавец, Ершов, — Рыжий гоготал громче всех. Как всегда.

— А то!

Вот и все. Эти листы больше никому не интересны.

Я мысленно поблагодарил Белку за то, что она сама того не ведая, показала мне как можно с достоинство выйти из ситуации, не превращаясь в огнедышащего дракона.

Черт, как же к ней хочется. Аж руки трясутся.

— Максим, — ко мне робко подступила Катька Седьмова, — как там Яна? Я ей звонила, она трубку не берет.

Все снова навострили уши. Янкино падение с лестницы стало шоком для всей школы, об этом разве что ленивый не говорил.

— Все хорошо. Жить будет, — я скованно улыбнулся.

Мне не хотелось обсуждать ее здоровье в присутствии посторонних, но обведя взглядом толпу, я вдруг понял, что на их лицах не было насмешек и злого сарказма. Только волнение. Они за нее переживали. Наверное, поэтому я все-таки добавил:

— Сотрясение мозга, перелом, ушибы. Неприятно, но она справится.

— Это хорошо, — у Седьмовой на глазах слезы, — я до сих пор не могу понять, как это случилось. Она на лестницу выскочила, за ступеньку каблуком зацепилась и вниз кубарем. Я даже охнуть не успела.

— Не фиг по лестницам бегать! — зло вставила Левина, — правила поведения для кого написаны! Ах, да, она же их не читала.

Я прикрыл глаза, мысленно досчитал до пяти. Главное не убить. Мать не простит меня, если я устрою бойню посреди школы. Я и так ей все нервы вымотал за этот год.

— Слышь ты, блюстительница порядка! — рявкнул Егор, опередив меня буквально на долю секунды, — рот закрыла.

Ирка вспыхнула:

— Ты меня не затыкай.

— Тебя если не заткнуть, так и будешь навозом брызгать, — поддержала его Озерова, — если бы ты до Белки не докопалась, она бы не упала.

— Подумаешь, какие мы нежные. Я не виновата в том, что она неуч безграмотный, — ощетинилась моя бывшая «любовь».

— Да забейте вы на нее! — встрял еще один парень, — она ж как пробка. Не поймет ни хрена.

— Сам ты пробка.

— Все, Левина! Вали отсюда.

— Никуда я не пойду.

— Ирка-дырка, — кто-то из девчонок указал на стрелку, ползущую у Ирки на колготках.

И понеслось…

Мне даже ничего не пришлось говорить. Все сделали за меня.

Она сначала огрызалась, потом начала обзываться, вызывая еще больше насмешек, а потом не выдержала и в слезах убежала.

Не хочу строить из себя великого философа, но закон бумеранга — это великая вещь. Работает безотказно.