Глава 33. За границами условностей

Жанетт

Через секунду, осознав недопустимость своих действий, Генри отдернул руку и сделал шаг назад.

– Почему вы в Лондоне? – хрипло выдавил он. – Граф знает, что вы здесь?

При упоминании отца у меня в груди вновь поднялась волна паники. Долг требовал от Генри сообщить о моем обнаружении. Сейчас он вызовет полицию и меня под конвоем доставят обратно в Сент-Клэр, и тогда моя жизнь превратится в ад.

Не помня себя, я шагнула к нему и вцепилась обеими руками в ворот его рубашки. Мои грязные пальцы судорожно скомкали ткань.

– Нет! – простуженное горло перехватило и возглас вышел осипшим, жалким шепотом. – Умоляю вас, Генри, не отдавайте меня ему! Пожалуйста, не пишите отцу, не выдавайте мое местоположение. Я понимаю, после произошедшего у вас нет причин меня укрывать, но прошу… поймите меня по-человечески. Я уйду, клянусь, исчезну и вы больше никогда обо мне не услышите, только…

Я осеклась на полуслове, когда шершавые, теплые ладони легли поверх моих стиснутых рук. Я ожидала, что он брезгливо отстранится, но вместо этого Генри успокаивающе сжал мои пальцы.

– Успокойтесь, Жанетт, – произнес он ровно, но с нажимом. – Я не собираюсь никому писать. По крайней мере, пока вы не объясните, что заставило вас бежать из дома.

От его слов и участливого взгляда напряжение, державшее меня в последние недели, внезапно спало. Я облегченно выдохнула, плечи устало опустились.

Генри, все еще державший мои руки в своих, нахмурился.

– Вы совсем продрогли, – констатировал он. – Идемте в тепло. Разговоры подождут.

Он развернулся, снял с гвоздя теплую шерстяную куртку и, накинув ее мне на плечи, решительно зашагал к выходу из конюшни. Я послушно поплелась следом, слишком измученная, чтобы спорить.

Мы поднялись по скрипучей лестнице в пристройку, расположенную над денниками. Генри толкнул дверь и пропустил меня вперед.

Помещение оказалось крохотной каморкой под самой крышей. Обстановка была, мягко говоря, спартанской: узкая кровать, застеленная грубым одеялом, умывальник в углу, печка-буржуйка и единственный стул рядом с небольшим столом, заваленным бумагами. На этом все. Ни дорогих гобеленов, ни персидских ковров, ни серебряных канделябров, ничего такого, к чему был привычен отпрыск рода Рокуэлл.

Я замерла посреди комнаты, оглядывая скромную обитель. Генри заметно напрягся. Проследив за моим взглядом, он сжал челюсти и отвернулся. Ему явно было неловко принимать меня здесь, на самом дне.

– Присаживайтесь, – буркнул он, указывая на стул.

Я опустилась на жесткое сидение, поплотнее закутавшись в его куртку. Генри принялся хлопотать у печи. Разворошив угли, он подкинул несколько поленьев и раздул огонь. Вскоре по комнате поползло приятное тепло, а на печи заклокотал закопченный чайник.

Генри разлил чай в две глиняные кружки и протянул одну мне.

– Держите. Это поможет согреться.

Я обхватила кружку обеими руками. Она быстро начала нагреваться, обжигая ладони, но это была приятная боль. Генри сел на край кровати, опершись локтями о колени, и исподлобья взглянул на меня.

– А теперь, – негромко произнес он, – расскажите мне, почему вы бродите по лондонским трущобам в таком виде.

Я кратко обрисовала ему ситуацию. Рассказала о финансовых авантюрах отца, потерянных деньгах и о том, как в отместку за сорванный контракт, Максимилиан оказался продан барышнику. Я видела, как по мере моего рассказа лицо Генри становится все мрачнее. Он слушал, не перебивая, лишь смотрел на меня тяжелым взглядом.

– Я сбежала, чтобы найти его, – закончила я, делая глоток. – Уже почти отчаялась. Думала, что все напрасно.

Я замолчала, внезапно осознав всю абсурдность ситуации. По правилам сословия, к которому мы оба принадлежали, нам вообще нельзя было находиться здесь вдвоем. Незамужняя девица в спальне холостого мужчины – это немыслимый удар по моей репутации. Но наша жизнь сейчас была настолько далека от светских условностей, насколько это только возможно.

– А вы сами, Генри, – я внимательно взглянула на него, – что делаете в этой дыре? Почему лорд Рокуэлл собственноручно чистит навоз в дешевой конюшне на окраине столицы? И самое главное… как у вас оказался Макс?

Генри снова отвел взгляд. Он посмотрел на окно, по мутным стеклам которого барабанила ледяная морось. На его впалых щеках вздулись желваки.

– У нас с отцом возникли определенные разногласия, – проговорил он с нарочитой небрежностью, словно речь шла о пустяковом споре за ужином. – Я решил, что пришло время вести дела самостоятельно.

– А мой конь?

– Случайность, – он пожал плечами, по-прежнему не глядя мне в глаза. – Я встретил его у барышников на рынке. Они не могли с ним справиться и потому отдавали за бесценок. Я решил, что в хозяйстве сгодится крепкий жеребец, вот и забрал.

Генри говорил ровным тоном, но я слишком долго жила в мире соревнований и скрытых мотивов, чтобы не знать цену подобным «случайностям».

Я посмотрела на него. На плотные тени под глазами, мозолистые руки, простую одежду. Потом перевела взгляд на стол, где лежала раскрытая расходная книга и стопка счетов.

Разрозненные фрагменты и факты начали складываться в моей голове воедино.

Герцог никогда бы не позволил сыну переехать в убогий квартал после простой ссоры. Наследников лишают финансирования только за самые тяжкие провинности. Например, за срыв очень выгодного контракта, из-за которого семья потеряла коммерчески привлекательные земли и вынуждена была оплатить громадную неустойку. Герцог явно пришел в ярость от своеволия сына и попросту перекрыл ему кислород.

А насчет покупки коня… Я была на столичных рынках. Барышники – самые жадные люди на свете. Они ни за что не продали бы породистого, пусть и взбесившегося, скакуна за копейки. Даже страшно представить, сколько Генри пришлось заплатить, чтобы выкупить Макса. А, судя по стопке неоплаченных счетов, лишних средств у него не было.

Мне стало не по себе.

Этот «золотой мальчик» лишился поддержки семьи из-за нашего пари. А потом, оказавшись на мели, потратил последние крохи, чтобы спасти моего жеребца. И теперь он сидел в нищей каморке, лгал мне о случайностях, чтобы не уронить лицо и не дать мне почувствовать себя виноватой.

Я опустила взгляд на свои грязные руки. В горле встал липкий ком. Да, мне хотелось проучить его за высокомерие и замысел отнять мое наследство, но я не планировала ломать ему жизнь и лишать дела, в которое он вложил столько сил и которое так любил.

Это означало, что я не могла просто оставить его расхлебывать последствия своих амбиций. Мне нужно было во что бы то ни стало убедить его позволить мне остаться на конюшне. А потом – придумать план, как вернуть ему долг за Максимилиана и помочь нам обоим подняться со дна, на котором мы оказались.