Глава 35. Цена слов и сила цифр

Жанетт

Генри ушел. Я слышала, как скрипит лестница под его ногами, потом все стихло.

Я медленно выдохнула.

Было бы проще, если бы он позволил мне ночевать в конюшне. Тогда не было бы этого гнетущего чувства неловкости, ощущения, что я обязана как-то отплатить за его любезность, и досады от того, что выгнала человека из собственной спальни. Но Генри Рокуэлл, как я уже успела убедиться, был упрямцем той редкой породы, с которыми бессмысленно спорить в лоб. Если он принял решение, то окружающие должны были подчиняться беспрекословно.

Это бесило, но я понимала, что корень такого поведения лежит в его аристократическом воспитании. В представлении наследника герцогского дома леди, пусть даже выглядящая, как голодранец с улицы, должна иметь все доступные удобства. Ничего особенного, просто привычка.

Я покосилась на закрытую дверь.

Упрямец. Прямо, как я сама.

Несколько минут я сидела неподвижно, слушая потрескивание дров в печи и равномерную дробь дождя по крыше. После недель под открытым небом и сырости подворотен, один только звук дождя снаружи, когда ты сама при этом в тепле, казался немыслимой роскошью.

Еще одной роскошью, недоступной мне в последнее время, была возможность просто смыть с себя уличную грязь.

Конечно, я не рассчитывала найти в каморке Генри полноценную ванну, но у стены стоял глубокий металлический таз, а у дверей небольшая деревянная кадушка, наполненная водой.

Чайник на печи еще не совсем остыл. Я вылила остатки на дно таза, затем наполнила чайник заново и водрузила его на раскаленную печь.

Пока вода нагревалась, я порылась в шкафчике над умывальником. Нашла чистые полоски грубой ткани – видимо, бывшие полотенца или ветошь для амуниции. Одну из них вполне можно было использовать, как мочалку. Рядом лежал брусок мыла. Не такого, к какому я привыкла в доме графа – пенного и ароматного, а простого, с резким запахом соды и дегтя. Я пожала плечами и, не имея привычки привередничать, взяла брусок в руки.

Я задвинула засов на двери и задернула оконную занавеску, разделась и стянула с себя ненавистные влажные бинты. Вздохнула полной грудью. Это элементарное движение вдруг показалось таким облегчением, что я зажмурилась.

Вода обожгла плечи и сразу начала мутнеть от грязи. Я не обращала внимания, терла до тех пор, пока кожу не начало пощипывать, пока не ушел запах улицы, конюшен и пота. Вымыла жесткие, неровные пряди, тщательно прополоскала прохладной водой. Выстирала бинты и рубашку, повесила сушиться у печки. Накинула на плечи одеяло с кровати и заново поставила чайник – теперь уже ради чая.

Спать не хотелось. Голова была слишком ясной, да и нужно было дать волосам высохнуть, чтобы не испортить Генри подушку.

Ожидая, пока закипит вода, я подтянула к себе стул и уселась на него, подобрав ноги и укутавшись в одеяло, как в кокон.

На столе передо мной лежала раскрытая расходная книга.

Я не собиралась ее читать. Хотела просто закрыть и отодвинуть в сторону, чтобы освободить место. Но взгляд зацепился за колонку текущих трат. Мои глаза невольно расширились, когда я увидела сумму, уплаченную поставщику овса.

Цифра была просто астрономической.

Я придвинула книгу поближе и внимательнее пробежала взглядом по строчкам. Генри вел дела с педантичностью невероятно ответственного человека, но все еще не мог избавиться от привычек богатого хозяина. Покупать самый дорогой овес, переехав в трущобы, было абсурдом. Он по инерции брал для своих лошадей самое лучшее, не зная, что можно составлять прекрасные питательные смеси из жмыха, отрубей и корнеплодов за сущие копейки.

Заинтригованная, я начала перелистывать страницы назад, пытаясь понять, как вообще шли его дела после ссоры с отцом. Сначала я отмотала слишком далеко. Здесь записи вел кто-то другой. Ровным, каллиграфическим почерком на страницах выводились внушительные суммы: отличные доходы от призовых, стабильные крупные поступления.

А потом случилась она – выплата неустойки. Огромная, безжалостная цифра в столбце расходов.

После этого идеальный почерк исчез. Его сменили резкие, угловатые цифры, написанные рукой Генри. Бывший наследник герцога взялся за ведение счетов самостоятельно.

С этого момента финансовая кривая стремительно полетела в пропасть. Новых поступлений не было. Я медленно листала страницы одну за другой, ведя пальцем по колонкам. Я искала перевод из герцогской казны – компенсацию отданных графу денег.

Но ее не было. Ничего, ни единого пенни.

Вместо этого я видела, как Генри обналичил векселя, продал пятерых лошадей, которых выращивал для собственного завода. Постепенное урезание расходов, расчет с уволенными работниками. И наконец переезд из престижного комплекса в это захолустье.

Он пустил с молотка дело всей своей жизни, чтобы выполнить условия нашего пари и вытащить меня из навязанного брака.

На полях одной из недавних страниц виднелась короткая пометка, обведенная кружком: «Купить крепкого мерина для вывоза отходов. Около 20 гиней». Рациональное и крайне необходимое решение для конюшни, оставшейся без рабочих рук.

Я перевела взгляд на расположенные ниже строки расходов. Рабочего мерина там не нашлось, зато была покупка Максимилиана.

Я застыла, не отрывая взгляда от страницы, строчки поплыли перед глазами.

Все это случилось из-за меня. Генри согласился на пари только потому, что действительно любил меня.

Водоворот лихорадочных мыслей, захлестнувших мое сознание, внезапно разорвал сердитый клекот забытого чайника. Я вздрогнула, вскочила со стула и, роняя одеяло, бросилась к печи. Едва не обжегши пальцы, сдернула закипевший чайник на каменный поддон.

А затем принялась мерить шагами каморку – три шага до окна и обратно, на большее просто не хватало места.

Ужас холодной волной заструился по спине. Я хладнокровно манипулировала Генри, давила на его уязвимые места, била по самолюбию и заставляла плясать под свою дудку, думая, что наказываю зарвавшегося сноба, а он в это время молча уничтожал свою жизнь ради моей свободы. В прошлой жизни я привыкла к людям, которые говорят одно, а делают другое. К спонсорам, клявшимся в поддержке и пропадающим в первый же трудный сезон. К тренерам, обещавшим честную игру и предающим ради выгоды. Я давно перестала верить словам, признавая только реальные поступки, задокументированные факты и цифры.

И вот они цифры, прямо перед моими глазами. Жесткие, безжалостные, неумолимо бьющие по моему обостренному чувству справедливости.

Мне нужно все исправить. Конечно, я не могла ответить ему взаимностью просто из чувства вины и благодарности, но отныне мой долг перед ним значительно больше стоимости Макса. Моя недавняя решимость помочь нам обоим подняться со дна обрела более конкретные формы. Теперь я знала, что просто обязана если не вернуть ему прежнее благосостояние, то хотя бы помочь обрести достойный образ жизни. Я не позволю ему сгнить в этой грязной дыре!

Перестав метаться по комнате, я решительно вернулась к столу. Налила полную кружку горячего чая, взяла чистый лист и начала писать огрызком карандаша. Сначала медленно, потом все быстрее, по мере того, как хаос в голове постепенно утихал, уступая место холодному расчету и четкому плану действий.

Писать пришлось долго. Когда я закончила, за окном уже стояла глубокая ночь. Но на листе был план, пусть не идеальный, но реальный и рабочий.

Сложив исписанный лист, я убрала его под обложку гроссбуха. Встала, разминая затекшую спину. Одевшись в высохшую рубашку, я скользнула в постель. Невольно вздрогнула: белье хранило отчетливый запах Генри. К собственному удивлению, это не вызвало отторжения или раздражения. Наоборот, в этом аромате обнаружилось странное чувство защищенности и покоя. Тревоги, терзавшие меня, наконец-то улеглись, и я поразительно быстро провалилась в сон.

Я открыла глаза на рассвете. За окном висела мутная серая мгла, часы на стене показывали половину седьмого. Сбросив остатки сна, я быстро собралась, туго перетянула бинтами грудь, набросила тощую куртку, поглубже натянула объемную кепку и снова превратилась в мальчишку Джона.

Когда спустилась в конюшню, Генри был уже там. Он стоял в проходе между денниками и раздавал конюхам указания на сегодняшний день. Когда я вошла, все взгляды обратились ко мне. Работники смотрели с откровенным любопытством, разглядывая щуплого паренька, которому хозяин по какой-то причине уступил свою комнату. Взгляд Генри же был острым, оценивающим, словно он хотел убедиться, что со мной все в порядке, но тут же спохватился и отвел глаза.

Когда конюхи разошлись по своим делам, я приблизилась.

– Генр… – я резко осеклась, сообразив, что при посторонних не должна обращаться к нему по имени. Я чуть откашлялась, добавляя голосу хрипотцы и почтительности: – Сэр, можно вас на пару слов?