Глава 36. Антикризисный план

Жанетт

Генри коротко кивнул и махнул рукой в сторону амуничника. Когда мы вошли, я плотно закрыла за собой дверь, отсекая любопытные взгляды работников, и невольно поежилась от холода, пробирающегося под тонкую куртку. В комнате было немногим теплее основного помещения.

Мой взгляд скользнул по узкой лавке в углу, на которой лежала небрежно скомканная лошадиная попона. Неприятная мысль кольнула в груди: Генри провел ночь в этом неотапливаемом закутке, пока я отсыпалась в его постели, согретая жаром печи. Невыносимый упрямец.

Генри стоял напротив, скрестив руки на груди. На щеках у него темнела утренняя щетина, под глазами залегли тени – он явно спал не так спокойно, как я.

– О чем вы хотели поговорить?

Я не стала ходить вокруг да около, экономя нам время.

– Я видела вашу расходную книгу, – проговорила я твердо, глядя ему в глаза.

Генри замер. Его плечи чуть приподнялись, словно в ожидании удара.

– Вы не должны были этого делать. Это вас не касается, – холодно проговорил он.

– Не должна была, – согласилась я. – Но, что сделано, то сделано. Я знаю, что вы заплатили неустойку из своих сбережений, а компенсация из казны так и не пришла.

Генри отвернулся, разглядывая ряд начищенных уздечек, висящих на стене так, будто в жизни не видел ничего интереснее.

– Это внутренние дела моей семьи, мисс Сент-Клэр. Не вмешивайтесь в них!

– Не вмешиваться? – я шагнула к нему. – Вы разрушили дело своей жизни, чтобы вытащить меня из брака, которого я не хотела. Переехали в трущобы. Сами взялись за вилы, потому что вам нечем платить работникам. Это все случилось из-за меня, и вы говорите, что я не должна вмешиваться?!

Он резко повернулся ко мне.

– Я сделал это не ради благодарности, а потому что сам так решил. Я хотел, чтобы вы были свободны. И все, точка!

Мы почти уже кричали друг на друга, но я пришла сюда не для того, чтобы ругаться с ним, а потому постаралась смягчить голос.

– А я и не собираюсь читать вам благодарственную оду или рыдать у вас на плече, – хмыкнула я. – Я предпочитаю действовать, а не болтать.

Генри растерянно моргнул, сбитый с толку резкой переменой тона.

Я достала из-за пазухи сложенный вчетверо лист, исписанный до краев мелким почерком, и протянула ему.

– Что это?

– План, как нам обоим перестать тонуть.

Генри развернул лист, нахмурился, вчитываясь в мои записи при скудном утреннем свете, падающем из маленького окошка.

– Отруби, жмых, свекольный жом… – Он поднял на меня изумленный взгляд. – Вы предлагаете кормить лошадей помоями?

– Я предлагаю кормить их правильно составленной, сбалансированной смесью, которая стоит в пять раз дешевле зерна, – отрезала я. – Овес хорош, но не незаменим. Лошадям нужна энергия, белок и клетчатка, а не громкое имя поставщика.

Он вскинул брови, но промолчал, продолжив читать.

– А это что? Навоз?

– У вас есть проблема с вывозом отходов, а у любого фермера или владельца оранжереи всегда есть нехватка удобрений. У них слюнки потекут, если они смогут получить его бесплатно на условиях самовывоза. Вы избавитесь от лишней работы и освободите место.

Генри недоверчиво переводил взгляд то на лист, то на меня.

– Откуда вы все это знаете? – тихо спросил он.

– Оттуда же, откуда знаю, как держаться в седле, – коротко ответила я, не собираясь вдаваться в подробности, которых он все равно не поймет.

Он медленно кивнул.

– Хорошо, допустим, с кормами и навозом мы разобрались. Но, чтобы держаться на плаву, нам нужно зарабатывать. У меня больше нет жокеев, чтобы участвовать в скачках.

– Значит, поедем мы с вами, – спокойно ответила я.

Лицо Генри мгновенно окаменело.

– Нет.

– Генри…

– Нет, – повторил он тверже, сворачивая исписанный лист и убирая его во внутренний карман куртки, в его голосе ясно прорезался властный тон. – Вы не понимаете, о чем говорите. Сезон классических, цивилизованных скачек уже закрыт. В ближайшие месяцы единственное место, где можно взять реальные призовые – зимний стипль-чез. А это вам не увеселительная прогулка по ровному кругу. Это опасно и грязно. Скользкая, подернутая инеем земля, канавы с ледяной водой, препятствия в человеческий рост. На дистанции одновременно скачет два десятка лошадей, и в этой толчее случаются вещи похуже, чем просто случайные падения. Участники нарочно подрезают друг друга, сбивают с ритма хлыстами, намеренно устраивают заторы у барьеров. Я не позволю вам свернуть себе шею ради моих финансов.

– То есть, рисковать своей шеей вы считает вполне допустимым, – парировала я, сощурив глаза.

– Это другое.

– Почему же?

– Потому что я мужчина, и это моя ответственность.

Меня, словно кипятком, обдало этим старым, до зубовного скрежета знакомым пренебрежением. Господи, в каком же времени нужно возродиться, чтобы наконец перестать испытывать на себе этот снисходительный мужской снобизм?! Я умерла, сменила тело и страну, и все равно была вынуждена пробивать лбом ту же самую стену, в которую билась всю прошлую жизнь, выходя на старт против коллег-мужчин.

Вспыхнувшая злость моментально выжгла все заученные аристократические манеры и правила приличия. Я шагнула вперед, сокращая расстояние между нами до неприличия, и жестко, с нажимом ткнула указательным пальцем ему в грудь.

– Вы забыли охоту, Генри? – мой голос стал тише, но резал, как стекло. – Тогда позвольте напомнить вам, кто преодолел слепую преграду, которую мужчины-наездники предпочли объехать стороной? Я не фарфоровая кукла, которую нужно беречь от сквозняков.

Я тяжело дышала от злости, глядя на него снизу вверх, и лишь секунду спустя, поймав его ошеломленный взгляд, осознала, что именно сделала. Привычный жест, которым в прошлой жизни я не раз подкрепляла свою правоту, здесь оказался немыслимым, вопиющим нарушением личных границ.

Генри приоткрыл рот, явно собираясь жестко осадить меня, но вместо слов наружу вырвался лишь судорожный, прерывистый выдох.

Я поспешно отдернула руку и сделала шаг назад, увеличивая дистанцию. Но поздно – эффект уже был произведен. Генри сглотнул, на его скулах проступила предательская краска. Он явно потерял нить спора, выбитый из колеи внезапной близостью.

– Посмотрим, – глухо выдавил он наконец, отводя взгляд.

Я мысленно выдохнула, решив пока не давить сильнее – успех следует закреплять постепенно.

– Раз уж мы заговорили о скачках, – я окинула его придирчивым взглядом с головы до ног, – вам нужно будет заняться подготовкой.

– Я неплохо держусь в седле, – в его голосе прозвучала легкая обида.

– Держаться в седле во время утренней прогулки и успешно финишировать на стипль-чезе – не одно и то же.

Я медленно обошла его по кругу. Генри напрягся, следя взглядом за моими перемещениями, пока я беззастенчиво разглядывала его.

– У вас отличная база, – констатировала я, останавливаясь напротив. – Сильные бедра, правильный центр тяжести, крепкие широкие плечи. То, что нужно для баланса в прыжке.

Кажется, мои слова стали контрольным выстрелом. Генри, еще не оправившийся от предыдущего потрясения, неловко потянулся к вороту, словно ему стало трудно дышать.

– Благодарю за… оценку, – пробормотал он.

– Но ваша аристократическая посадка никуда не годится. Она хороша для парадов и светской охоты, а вот для грязной гонки с препятствиями категорически не подходит. Вы слишком высоко держите корпус и зажимаете поясницу, красуясь в седле. На галопе перед барьером нужна не красота, а баланс. Придется переучиваться.

– Переучиваться… – эхом повторил он. Растерянность в его глазах тут же сменилась интересом.

– И чем скорее начнем, тем лучше, – деловито заметила я, мысленно уже выстраивая график жестких тренировок. – Когда ближайшие соревнования?

Генри на мгновение задумался. Его взгляд обрел привычную твердость – тема скачек была безопасной, позволяющей наконец выдохнуть и вернуть утраченное самообладание.

– Через три недели Большой Зимний стипль-чез.

Я принялась мерить шагами тесное пространство амуничника, на ходу загибая пальцы:

– Итак, три недели. Времени в обрез, а, значит, нужно действовать продуманно. Наши первоочередные задачи: вернуть Максу форму и откормить его до нужной кондиции, выбрать и натаскать вторую лошадь для вашего заезда, полностью перекроить вашу посадку… – я загнула четвертый палец, мысленно добавив пункт о том, чтобы все же убедить его выпустить меня на старт, но вслух благоразумного этого произносить не стала.

За моей спиной послышался тихий звук. Генри негромко выдохнул – то ли со смехом, то ли с обреченностью человека, который наконец осознал, что спорить со мной также бесполезно, как пытаться договориться со стихией.