Глава 44. Снятые маски

Ричард

Записка от Генри пришла накануне вечером – три строчки: «Нужна встреча. Дело серьезное. Буду завтра к полудню, если позволишь». Ни витиеватых расшаркиваний, ни светских формул вежливости. Мой друг разучился тратить время и чернила попусту.

Я ждал его в кабинете своего лондонского дома, и, признаться, догадывался, о чем пойдет речь. В этом мне помогло письмо, которое уже второй день лежало на моем столе, придавленное бронзовым пресс-папье, – плотный лист, от которого разило дорогим сургучом и внушительностью угрозы.

Старый герцог не изменял себе. Даже пакости он делал безупречным слогом.

– Лорд Рокуэлл, милорд, – доложил дворецкий. – С… сопровождающим.

– Проси.

Генри вошел, как обычно, стремительно, но на этом сходство с его прежним образом заканчивалось. Я видел его последний раз месяца полтора назад и все никак не мог привыкнуть. Простое дорожное пальто без единой модной детали. Обветренное лицо, ставшее жестче и суше. Мозолистые руки, которые он уже не пытался прятать от чужих глаз. Но вот, что забавно: в свои лучшие годы, одетый по последнему слову столичной моды, Генри не выглядел и вполовину так внушительно.

Следом скользнул худенький паренек в надвинутой на глаза кепке – тот самый «мальчишка Джон», который помог Генри взять победу в Большом Зимнем, но больше не появлялся на ипподромах.

Я гостеприимно указал на кресла у стола. И с интересом отметил, как Генри распорядился этим предложением: усадил мальчишку перед моим столом, как усаживают почетного гостя, а сам остался стоять за его спиной. Так встают телохранители позади важной особы, которую готовы защищать ценой своей жизни. Наблюдать за этим было до того любопытно, что я даже не спешил начинать разговор.

– Спасибо, что принял, Ричард.

– Брось. Бренди? – предложил я, но взглянув на серьезное лицо друга, поставил графин на место. – Ладно. Рассказывай.

Он рассказал: о визите отца, ультиматуме в две недели, четыре дня из которых уже истекли. Покаянии, возвращении под отчую руку и невесте, подобранной герцогом. А в случае отказа – расторжении аренды, лишении заказов и волчьем билете в любом городе, куда могли дотянуться интересы Рокуэллов. То есть в любом городе вообще.

– Мы нашли выход, – продолжал Генри, и я отметил это «мы», проскользнувшее у него так же естественно, как дыхание. – Земли у Южного тракта. Материнское наследство Жанетт Сент-Клэр. По брачному праву они отходят мужу, и ни отец, ни старый граф не смогут их отобрать. Мы намерены пожениться и строиться там.

– Смелый план, – согласился я. – Правда, есть нюанс. Насколько мне известно, старшая Сент-Клэр бесследно исчезла из дома своей тетушки еще осенью. Граф, говорят, до сих пор ищет ее. Тихо, без объявлений – бережет остатки репутации.

– Она нашлась, – сказал Генри.

Паренек в кресле перед ним поднял руку и стянул кепку.

Короткие каштановые вихры, упрямый подбородок, прямой зеленый взгляд – и посадка головы, которую не спрячешь ни под какой кепкой, если хоть однажды видел ее летящей на лошади или после победы за карточным столом.

– Здравствуйте, лорд Данбар, – сказала леди Жанетт Сент-Клэр с легким кивком. – Прошу простить за маскарад.

Полагаю, они ожидали немой сцены. Генри так точно ожидал – он весь подобрался, готовясь то ли ловить меня, падающего от изумления, то ли отражать возмущения. Я же лишь откинулся в кресле и позволил себе легкую улыбку.

– Наконец-то. Знаете, это было довольно мучительно – столько месяцев делать вид, что я ничего не понимаю.

Теперь немая сцена состоялась, только роли в ней распределились иначе.

– Ты знал? – глухо спросил Генри.

– Генри, друг мой, я видел «мальчика Джона» на скачках. Жокей, который сидит на лошади так, как во всей стране сидит один-единственный человек, и человек этот – определенно не мальчишка. – Я развел руками. – А потом на финише лорд Рокуэлл, одержав победу в сложнейшем соревновании, даже не смотрит на кубок и репортеров. Вместо этого, он разворачивает коня и, как безумный, мчится сквозь толпу – искать упавшего жокея. Прости, но список кандидатов был короток.

Жанетт фыркнула, давя смешок. Генри провел ладонью по лицу.

– И ты молчал.

– У вас была причина для маскарада. У меня – воспитание, не позволяющее срывать чужие маски. – Я подался вперед, стирая с лица улыбку. – А теперь к делу. Прежде, чем ты изложишь, что вам нужно от меня – а вам ведь нужно, иначе бы ты не приехал, – взгляни на это.

Я вытянул письмо из-под пресс-папье и подтолкнул через стол.

Генри взял лист. Я смотрел как движется его взгляд по строчкам, и знал, что он сейчас читает: «...до меня дошли сведения о вашем участии в деятельности моего сына... искренне надеюсь, что наша многолетняя дружба между домами... не хотелось бы, чтобы досадные недоразумения омрачили... рекомендую воздержаться от какой-либо поддержки...» Дивный эпистолярный жанр – донос, шантаж и отеческое благословение в одном флаконе.

Генри дочитал. Кровь отхлынула от его лица так, что проступили обветренные скулы. Он излишне аккуратно положил письмо обратно на стол.

– Мы уходим, Жанетт, – ровно сказал он. – Прости, Ричард. Я не знал, что он уже дотянулся до тебя. Я не имею права втягивать тебя в это болото. Забудь о нашем визите. Выход мы найдем сами.

– Сядь, Генри.

– Ричард…

– Я сам в состоянии решить, когда гостям следует покинуть мой дом, и до этого пока не дошло. – Я дождался, пока он нехотя опустится на подлокотник кресла, и повернулся к его спутнице. – Прежде чем что-либо решать, я хотел бы задать несколько вопросов леди Жанетт.

Она чуть выпрямилась в кресле. Собралась. Эта женщина чувствовала перемену ветра раньше любого барометра.

– Я слушаю вас, милорд.

– Скажите мне, миледи… – я сцепил пальцы и посмотрел ей прямо в глаза, намеренно убрав из голоса всякую теплоту. — Вам не приходило в голову, что все несчастья моего друга начались с вас? Год назад он был богатейшим наследником королевства. Лучшие конюшни, блестящее будущее, положение, о котором мечтают. Потом на его пути встретились вы — и что теперь? Он живет в трущобах. Спит в кладовке. Чистит денники своими руками, и рискует жизнью на грязных зимних скачках за призовые, которых прежде не хватило бы ему на перчатки. Все это — плата за вашу свободу, миледи. И вот теперь, когда у него остался последний шанс вернуть свою жизнь — одно покаянное письмо, Жанетт, всего одно, и он снова наследник Рокуэллов, а вы, к слову, будущая герцогиня, богатство, титул, положение для вас обоих, — вы вместо этого толкаете его на борьбу с одним из самых могущественных людей страны. Поймите, это война, которую ему не выиграть. Зачем вы раз за разом тянете его на дно?

– Ричард!!

Генри сорвался с подлокотника, как срывается с привязи молодой жеребец. Шаг – и он оказался между мной и Жанетт, закрывая ее плечом. Я не видел в нем подобной горячности даже в юности.

– Не смей. Так. С ней. Разговаривать, – раздельно произнес он. – Друг ты мне или нет. Еще слово в подобном тоне, и…

Тонкая рука легла на его запястье.

Она даже не встала. Просто коснулась – и мой разъяренный друг умолк на полуслове.

– Генри. Все хорошо. – Голос звучал спокойно. – Лорд Данбар задает правильные вопросы. Те, которые обязан задать человек, рискующий многим ради нас. Я хочу на них ответить.

И вот тут, признаюсь, я испытал удовольствие. Передо мной сложилась картина: он, готовый воевать за нее со всем миром, включая старых друзей, — и она, мягко отводящая его руку, чтобы принять удар самой. Двое, стоящие спина к спине. Ради этого стоило разыграть роль бездушного циника.

Жанетт поднялась. На ее щеках проступил румянец.

– Вы правы по фактам, но ошибаетесь в сути, милорд, – заговорила она. – Да, Генри отдал все, чтобы выкупить мою свободу. Я узнала об этом слишком поздно, когда уже ничего нельзя было изменить. Теперь я хочу оплатить ему тем же. Но вы спрашиваете почему я не хочу вернуть его в отцовский дворец… – Она качнула головой. – Потому что Генри, которого я встретила прошлым летом, – фальшивка. Всего лишь оболочка. Дорогая, красиво сшитая, безупречно работающая на престиж семьи. А настоящий Генри встает затемно и идет чистить денники, потому что лошади не виноваты, что у хозяина кончились деньги. Горит делом так, что забывает есть. Учится у женщины, наступив на свою гордость. И рискует ради того, что ему по настоящему дорого. Я хочу, чтобы этот Генри мог дышать свободно и заниматься тем, что любит, а не тем, что ему навязали. Одно покаянное письмо, говорите. Да, оно вернет ему богатство. И убьет его вернее, чем любой барьер на стипль-чезе – просто медленнее. – Она перевела дыхание. – Вот зачем нужна война, милорд. Не для того, чтобы пойти на дно, а чтобы наконец выплыть на поверхность.

В кабинете стало тихо.

Я посмотрел на нее – раскрасневшуюся, с гордо поднятой головой, еще не остывшую. Перевел взгляд на Генри. Мой друг в немом оцепенении смотрел на свою невесту так, словно она на его глазах прошла по воде. Он, кажется, совершенно забыл о моем существовании.

И мне открылось то, чего эти гении тактики и расчетов в упор не видели. Она только что произнесла пламенное признание в любви, назвав его платой по счету. Он до основания разрушил себя и построил заново ради любви, но покорно молчал о ней, боясь спугнуть. Два одиноких, израненных недоверием человека выстроили друг к другу мост и теперь топчутся каждый на своем берегу, опасаясь ступить первыми, называя это «партнерством». Господи, дай мне терпения. Впрочем, кто я такой, чтобы иронизировать, — сам когда-то сбежал от женщины, даже не попытавшись выстроить хотя бы свою половину моста.

От сердца отлегло окончательно. Именно это я и хотел знать, затевая свой маленький жестокий спектакль: не пользуется ли она слабостью моего друга ради собственного расчета. Что ж, расчетом тут и не пахло. Зато явственно проступало то, ради чего стоило поссориться и с десятком герцогов.

Я встал, взял со стола письмо его светлости, еще раз полюбовался безупречным слогом.

– Твой отец, Генри, всегда восхищал меня своим стилем. Ни одного лишнего слова, – сказал я и, подойдя к камину, бросил лист на угли.

Бумага занялась по краю, вспыхнула, свернулась черной розой. Сургучный герб медленно расплавился.

– Ричард… – начал Генри сдавленно. – Ты понимаешь, что…

– Я понимаю, что никому не позволю указывать мне, как поступать со своими друзьями, – я отряхнул ладони и повернулся к ним. – Готовьте лошадей. Через неделю я пришлю фургоны. Ваши чемпионы поедут, как короли. Разместитесь в моем поместье: конюшни пустуют, дом велик, а от моих земель до Южного тракта рукой подать. Живите сколько потребуется.

Жанетт прижала ладонь к губам. Генри шагнул ко мне, открыл рот — я предостерегающе поднял палец.

— Но. Есть одно условие, и оно не обсуждается. — Я выдержал паузу, наслаждаясь их одинаково настороженными лицами. — Свадьба. Настоящая, с церковью, кольцами и нарядами. И свидетелем на ней буду я. Должен же хоть кто-то стоять рядом и следить, чтобы вы двое, произнося обеты, не начали спорить о правильной посадке в седле.

Секунду они молчали. Потом Жанетт рассмеялась А Генри сделал еще один шаг вперед и стиснул мою руку так, что хрустнули кости.

Слова были не нужны.

— Ну и отлично, — сказал я, высвобождая ладонь. — А теперь — бренди.