Глава 45. Миссис Рокуэлл

Жанетт

– Не вертитесь, милая, я уколю вас булавкой, и на ком тогда будет грех в день венчания?

Маргарет Данбар с самого утра командовала мной и двумя горничными так же непринужденно, как ее брат управлялся с собственным поместьем. Я сидела перед зеркалом в ее комнатах, а вокруг не стихал шорох щеток и лент.

С сестрой Ричарда мы сошлись неожиданно легко. Я готовилась к худшему: блистательная представительница высшего света имела все основания смотреть свысока на беглянку с остриженными волосами и мозолистыми руками. Вместо этого Маргарет, впервые увидев меня в мужской одежде, оглядела с головы до ног и заявила, что всегда мечтала так же дерзко нарушать приличия, только духу не хватало. С того дня она взяла надо мной шефство. Деликатное, без навязчивости — для женщины ее темперамента это дорогого стоило.

Она даже предложила мне в качестве свадебного наряда одно из своих платьев – серебристое с пышным кружевом и дорогущими пуговицами. Я почти согласилась. В конце концов, какая разница в чем подписывать договор? Но тут неожиданно уперся Генри.

– Нет, – сказал он тогда со своим фирменным выражением каменной кладки на лице. – Благодарим за столь щедрое предложение, леди Маргарет, но у моей жены будет собственное платье.

«У моей жены». Он произнес это за две недели до венчания, как нечто само собой разумеющееся, а у меня внутри что-то оступилось и полетело, как лошадь, не рассчитавшая приземление.

Платье купили в городке неподалеку. Оно было кремово-белым, без шлейфа и жемчужной вышивки. Скромное настолько, что любая столичная модистка разрыдалась бы от жалости. Но почему-то каждый раз, когда я смотрела на этот незамысловатый наряд, горло пережимало удушливым спазмом.

— Ну вот, — Маргарет отступила на шаг, разглядывая меня в зеркале. Горничные закрепили на чуть отросших волосах короткую фату. — И пусть кто-нибудь скажет мне, что для красоты обязательны бриллианты.

И правда, я смотрела в зеркало и не узнавала себя. Куда-то подевалась серая моль из дома Сент-Клэров, как и щуплый мальчишка Джон в надвинутой на глаза кепке. В отражении была привлекательная молодая женщина с прямой спиной и ясными глазами, на щеках которой проступал немного нервный румянец, присущий каждой невесте.

Сделка, привычно напомнила я себе. Простая юридическая процедура, в которой каждый получает свою выгоду. Мы оба все понимаем, и никто никого не обманывает.

Мантра работала исправно, примерно до дверей церкви.

Церквушка была деревенская, беленая, с покосившейся оградой и грачами на старой колокольне. В притвор ветер занес первые оттаявшие листья. Гостей почти не было. Маргарет, чета пожилых соседей Ричарда; у самого выхода — старый Томас и Джейкоб со Стюартом, отмытые и невероятно торжественные.

Я вдруг подумала о другой свадьбе. О той, которая должна была состояться по первоначальному сценарию осенью прошлого года. Столичный собор, задыхающийся от лилий и снобизма. Сотни гостей, изучающих сквозь лорнеты «сутулую затворницу», которую наследник Рокуэллов берет за землю. Мачеха с ее ласковым ядом, Флориана в роли подружки невесты. Довольный граф, подсчитывающий в уме прибыль от будущих подрядов, а у алтаря жених — холодный, безупречный манекен.

Меня передернуло от одной только мысли. Маргарет, поправлявшая мне фату, заботливо спросила, не замерзла ли я.

— Готовы? — Ричард подал мне руку. — Учтите, леди Жанетт, за право вести вас к алтарю я, между прочим, поссорился с герцогом. Так что идите красиво.

— Постараюсь не хромать, милорд. Старая травма на скачках, знаете ли.

— Кто посмел допустить подобное легкомыслие?

— Один упрямый аристократ.

— Сочувствую. Идемте.

Двери отворились. Вместо звуков органа полилась тихая дрожащая мелодия скрипки в исполнении деревенского учителя.

Генри стоял у алтаря.

Он был одет в простой темный костюм. Широкоплечий, надежный и до невозможности серьезный. С пробивающейся на висках сединой – ему ведь нет еще и тридцати, откуда она успела взяться? Он повернулся на звук шагов, увидел меня – и вздохнул. Глубоко, судорожно, будто вынырнув из-под толщи воды. И в его глазах было что-то настолько незащищенное, что мне пришлось опустить ресницы.

Я шла к нему по скрипучему полу и понимала: никакая это не сделка. За этим человеком — таким, как сейчас, с его нелепым благородством и каменным «у моей жены будет собственное платье» — я пошла бы куда угодно, в любую грязь и любую войну.

Старый подслеповатый священник читал обеты по памяти. Я повторяла за ним механически, почти не узнавая собственный голос. Когда настала очередь Генри, он не сводил с меня глаз. На словах «в богатстве и в бедности» уголок его рта едва заметно дернулся — иллюзий насчет того, с чего мы начинаем, ни у кого не было.

Генри бережно взял мою руку в свою, и я сразу почувствовала какой плотной и шершавой стала его кожа — странно для человека, который еще год назад не поднимал ничего тяжелее винного бокала. Золотой ободок без камней и гравировки скользнул мне на палец. Металл хранил тепло его ладони. Взгляд был ровным, без малейшего следа той хищной ухмылки, которая раньше так выводила меня из себя.

«Мы справимся, — с внезапной уверенностью подумала я. — Все преодолеем. Вдвоем».

— ...объявляю вас мужем и женой.

Поцелуй вышел чересчур целомудренным — сухие теплые губы едва коснулись моих. Но по спине все равно пробежала дрожь. За спиной демонстративно шмыгнул носом Ричард, тут же получив от Маргарет локтем под ребра.

Банкета не было. Все собрались в гостиной Ричарда за длинным столом, наслаждаясь нехитрым обедом и домашним вином. Маргарет требовала подробностей маскарада и стонала от восторга, узнав о моем участии в Большом Зимнем стипль-чезе. Ричард произнес тост — начал торжественно, «за союз двух безумцев», сбился, махнул рукой и закончил: «Просто будьте счастливы, вы это заслужили, как никто». Томас, раскрасневшийся от вина, налегал на пирог с почками и рассказывал, как «сразу заподозрил неладное, потому что парень больно чисто мылся и шибко самоуверенно вел себя с хозяином». Генри смеялся. Я смотрела на него сквозь свечное пламя и ловила себя на том, что улыбаюсь без причины.

Наша разношерстная компания разбрелась глубоко за полночь. Мы поднялись по лестнице в жилое крыло, и с каждой ступенькой сердце в груди громыхало все сильнее.

Брачная ночь.

Мы ни разу не говорили об этом, ни во время приготовлений, ни после. В нашем соглашении было продумано все, кроме этого пункта. Я, даже будучи продуктом двадцать первого века, так и не нашла в себе духу спросить: а что мы станем делать с этим? И теперь шла, затаив дыхание, рядом с законным супругом, слушала его шаги, чувствовала рядом его тепло, но не знала, что он решит. Он имел право. По законам этого мира ему даже не нужно было спрашивать моего согласия… Но если бы он все же спросил, что бы я ответила?

У дверей моей спальни мы остановились. Пламя свечи, которую он держал в руках, жестко очерчивало его скулы, удлиняло тени от ресниц.

– Жанетт.

– Да? – вышло слегка придушенно.

Он наклонился. Я замерла.

Теплые губы коснулись моего виска у самой кромки волос, легко, почти невесомо. На мгновение я почувствовала его дыхание на своей коже, и от этого ощущения закружилась голова.

– Спокойной ночи, миссис Рокуэлл, – тихо сказал он. Отстранился и передал мне свечу.

А потом ушел ровным шагом, не оборачиваясь. В конце коридора щелкнул замок.

Я стояла у дверей спальни с подрагивающим огоньком в руке и не могла разобраться в себе. Безусловно, я испытала облегчение. Он вновь поступил благородно, как настоящий джентльмен: ни словом не обмолвился о своих правах, не попытался надавить на меня. Он сделал все правильно, в соответствии с нашим соглашением.

Тогда откуда взялось досадливое покалывание в груди, будто я только что настроилась на прыжок через барьер, а его вдруг взяли и унесли с трассы?

Отогнав непрошенные мысли, я вошла в спальню.

***

Дни после свадьбы потекли легко и безмятежно.

Впервые за долгие месяцы нам не нужно было беспокоиться об аренде, счетах и герцогских ультиматумах. Лошади стояли в просторных денниках Ричарда, за ними ходили его и наши конюхи, а я каждое утро заглядывала к Максимилиану и самостоятельно чистила его не потому, что рук не хватало, а потому что любила это дело и скучала по жеребцу. Для того, чтобы наработать репутацию, мы взялись объезжать двух соседских трехлеток. А по вечерам у камина в малой гостиной расстилали чертежи будущих конюшен на наших землях у Южного тракта.

— Денники по обе стороны прохода, окна на юго-восток, — Генри водил карандашом по листу. — Здесь — лазарет с отдельным входом. Тут левада для молодняка…

— Проход нужно сделать на два фута шире. Вы не представляете, как удобно тогда будет в нем разъезжаться с тачкой.

— Я не представляю? Да я с этой тачкой прожил дольше, чем с вами, миссис Рокуэлл.

Мы препирались над каждой линией, и это были самые счастливые споры в моей жизни. Стройка уже началась: на пустоши у тракта копали колодец, возили камень, и Генри дважды в неделю мотался туда верхом, возвращаясь заляпанный глиной по брови и с улыбкой до ушей.

Письмо доставили в четверг вечером, как раз, когда мы обсуждали, какого размера делать сеновал.

Курьер был незнакомый, в добротной ливрее и с наглым взглядом. Он вручил конверт «лорду Генри Рокуэллу лично» и отбыл, не дожидаясь ответа.

Я моментально узнала печать. Сент-Клэр. Послание от отца.

Генри читал молча. Я видела, как каменеет его лицо, и забытый уже холод вновь пополз между лопаток.

– Что там? – не выдержала я.

Он опустил лист и посмотрел на меня.

— Ваш отец извещает нас, — голос был чересчур ровный, — что никаких земель я не получу. Брак, заключенный тайно, без согласия и благословения семьи, он объявляет незаконным и намерен оспорить через суд и церковные власти. А заодно... — желваки дрогнули, — заодно он обвиняет меня в похищении его дочери. Со всеми вытекающими для похитителя последствиями.