Глава 46. Линия защиты

Жанетт

Письмо лежало на столе поверх чертежей, придавив угол будущего сеновала. Обыкновенный лист, исписанный сухими строками, а у меня стыли пальцы, будто от него тянуло сквозняком.

– Похищение, – произнесла я севшим голосом. – Генри, тут ведь речь уже не об оскорблении семьи, это подсудное дело.

Женщина, сбежавшая из дома, здесь считалась имуществом, покинувшим владельца. А мужчина рядом с ней – вором. Кому поверит суд: графу, оскорбленному отцу, за которым маячит тень герцога, или паре, обвенчавшейся в деревенской церкви без родительского благословения?

Я ждала, что письмо полетит в камин. За месяцы бок о бок я изучила гнев Генри во всех проявлениях.

Вместо этого он еще раз внимательно перечитал письмо и спокойно отложил его в сторону. Из-под загара коневода с окраины проступил прежний лорд Рокуэлл, которого с детства натаскивали на интриги и войну за наследство.

– Он блефует.

– Откуда такая уверенность?

– Обвинение в похищении – пустая угроза, – произнес он с ледяным спокойствием. –Вам двадцать три года, Жанетт. По закону вы совершеннолетняя женщина и не нуждаетесь в чьем-либо благословении или разрешении опекуна для вступления в брак. Венчание состоялось, бумаги подписаны, свидетели есть. Ни один церковный или светский суд не примет этот иск к рассмотрению.

Я медленно выдохнула, чувствуя, как разжимаются невидимые тиски на горле.

– Значит, он не сможет нас развести?

– Не сможет. А что касается земель. – Он потер переносицу, и по его лицу прошла тень. – Жанетт, мне придется сказать вам вещь, которая, вероятно, будет вам неприятна, и за которую мне до сих пор стыдно. Но вы должны об этом знать, так как в ней – ключ.

Я села напротив. Он помолчал, собираясь, потом заговорил:

– Год назад, когда отец объявил мне о помолвке, я решил, что речь идет о Флориане. И обрадовался, считая, что жена мне нужна лишь для украшения гостиной. – Желваки на его скулах напряглись. – Таким я был тогда, и не стану делать вид, что подобного не случалось.

– Я знаю, каким вы были, Генри, – тихо сказала я. – Сейчас это уже не имеет значения.

Он коротко взглянул на меня и продолжил:

– Но отец тогда меня поправил. И его слова важны. Он сказал, что земли у Южного тракта записаны в приданое от первой жены графа и принадлежат именно вам, Жанетт. И добавил: Сент-Клэр никогда не уступит эти земли просто так – и не отдаст их иначе, чем через брак старшей дочери. Понимаете? Мой отец, готовясь к сделке, изучил бумаги вашей матери еще тогда. Если бы существовала хоть щель – дарение, продажа, переуступка, – герцог выкупил бы эти земли у вашего вечно нуждающегося отца напрямую и не городил бы огород с помолвкой.

Генри подался вперед и постучал пальцем по письму.

– А теперь смотрите, что делает граф. Он не подает в суд – он извещает, что намерен подать. Он не оспаривает брак – он объявляет, что оспорит. Это не ультиматум, Жанетт, а пугало в поле. Он тянет время и берет нас на испуг, надеясь, что мы дрогнем и побежим договариваться, а он выторгует себе еще немного отступных. Блеф, но опасный, потому что мы не знаем в точности, что написано в бумагах вашей матери. И он рассчитывает на то, что не узнаем.

– Значит, нужно узнать.

Он кивнул.

– Брачные контракты такого уровня регистрируются. Оригиналы хранятся в архивах Канцелярского суда. Нам нужно вернуться в Лондон.

***

Простых смертных к архивным хранилищам Канцелярского суда не подпускали, но у нас был Ричард.

Маркиз Данбар, вырядившийся по такому случаю с особой столичной тщательностью, провел нас сквозь строй клерков, как ледокол сквозь весенний лед. Он ронял имена, титулы и небрежные упоминания о «деле, в котором заинтересованы уважаемые люди», расписался в трех журналах, очаровал старшего архивариуса и добыл нам пропуск в хранилища, а сам остался в приемной – «отвлекать церберов и пить их отвратительный чай, я жертвую собой, цените».

Залы уходили вглубь здания одной бесконечной анфиладой. Пахло вековой пылью и мышами.

– Регистрационные книги по графствам, – Генри уверенно свернул в нужный проход, скользя взглядом по корешкам. – Год бракосочетания ваших родителей?

Я назвала. И следующие несколько часов открывала для себя нового Генри Рокуэлла.

В этом царстве крючкотворства он чувствовал себя как рыба в воде. Fee tail, remainder, jointure, trustees of the settlement – для меня звучали, как заклинания на мертвом языке. Генри пролистывал эти страницы, как расписание дилижансов.

– Чему вы удивляетесь? – хмыкнул он, поймав мой взгляд поверх стопки томов. – Меня с шести лет мучили латинскими глаголами и прецедентным правом. Наконец хоть какая-то польза от моего образования... Так. Не тот год. Дайте следующий том.

Мы работали слаженно, как на конюшне: я таскала с полок пыльные фолианты и искала по индексам фамилию, он вгрызался в найденное. Пыль оседала на рукавах, скрипела на зубах. За узкими окнами начало темнеть, клерк дважды приносил свежие свечи и намекал на закрытие – Генри, не поднимая головы, ронял «мы работаем с разрешения господина старшего архивариуса», и клерк испарялся.

К исходу четвертого часа, когда фамилии уже начали расплываться у меня перед глазами, Генри вдруг перестал листать.

– Вот. Сент-Клэр, Бенедикт, граф. Брачный контракт, год совпадает. Невеста... – он поднес лист ближе к лампе, разбирая выцветшие чернила, – Элинор Уитком. Ваша мать?

– Элинор... – Я повторила имя, и чужая память отозвалась: запах лаванды от рукава, шепот над детской макушкой. – Да. Ее так звали.

Документ подняли из хранилища – плотные листы пергамента, прошитые шнуром, с гербовыми печатями и подписями свидетелей. Генри придвинул лампу и повел по строкам, беззвучно шевеля губами. Я следила за его пальцем, как за стрелкой компаса, – и заметила, где он остановился.

– Жанетт. Слушайте.

Он читал вслух:

– «...земли, именуемые владением у Южного тракта, со всеми угодьями, передаются попечителям в неотчуждаемый семейный траст на следующих условиях: супругу, Бенедикту Сент-Клэру, предоставляется право пожизненного получения дохода с означенных земель при жизни супруги...» – палец двинулся ниже, и Генри стал читать быстрее: – «...в случае же кончины супруги означенные земли подлежат передаче и разделению в равных долях между всеми дочерьми, рожденными в означенном браке, по вступлении их в законный брак – им и их законным супругам; попечителям же вменяется в обязанность охранять означенное имущество от любых притязаний, долгов и обязательств третьих лиц, включая долги и обязательства самого Бенедикта Сент-Клэра».

Генри опустил лист.

— А теперь по-человечески, Жанетт. Земли вашей матери принадлежат вам, не ему. Никогда не принадлежали ему. И если хоть один кредитор получил закладную на трастовую землю – это подлог.

– Значит, мы выиграем? – тихо спросила я. – Позиция железная?

– Позиция – да. – Генри бережно свернул документ. – Но не обольщайтесь: железные позиции в суде тоже могут осаждаться годами. Он может подать заведомо проигрышный иск просто назло. Пока идет разбирательство, судья вправе наложить запрет на любые действия со спорным имуществом. Никакого строительства. Процесс может затянуться на год или два, а нам нужно куда-то девать лошадей. Ричард щедр, но вечно висеть у него на шее мы не можем, да и отец сожрет его раньше.

Заверенную копию нам сняли за отдельную плату, клерк скрепил ее печатью суда. Генри сложил бумагу во внутренний карман сюртука и прижал ладонью.

Потом посмотрел на меня, и я поняла, что он уже принял решение.

– Граф – только пешка. Он никогда не решился бы грозить наследнику Рокуэллов самостоятельно. Кто-то подсказал ему и про «незаконный брак», и про «похищение». А еще пообещал адвокатов и благосклонность судей. И мы с вами знаем это имя. – Генри одернул полы сюртука. – Хватит воевать с тенью. Пришло время решить этот вопрос раз и навсегда.