Глава 4

Вот Ермаков стоит в кабинете начальства, выслушивая приказ о переводе, и его кулаки сжимаются от бессильной ярости. В следующем воспоминании он смотрит на мое лицо в тюремной камере, а в душе долг перед империей борется с растущей и пугающая его самого привязанностью.

Я ощутила глубокую тревогу за мою жизнь, нежелание уезжать и оставлять меня беззащитной. Но поверх всего этого лежал гранитный пласт долга. Верность империи была выжжена в его сердце глубже любых личных симпатий.

— Будьте осторожны, — прошептала, вкладывая в эти слова весь смысл, который не могла произнести вслух. — Там, на юге, умоляю… Враги не только за стенами крепости, чаще они стоят за спиной.

Константин замер, глядя на меня расширенными зрачками, словно он почувствовал прикосновение моего дара и хрупкую нить ментальной связи. Его пальцы непроизвольно сжали мою ладонь в коротком отчаянном жесте, прежде чем он нашел в себе силы разорвать контакт.

Костя ничего не сказал, но я увидела, как дрогнули его губы, когда он быстро запрыгнул в карету и не оглянулся назад. Колеса тут же загрохотали по брусчатке, увозя его в темноту петербургской ночи.

Кольцо я сразу вернула на палец, отсекая яркие эмоции, но они уже проросли в душе. Мой отказ задел Константина. Он воспринял мою холодность как окончательный разрыв, а я даже не знала, увидимся ли мы когда-нибудь снова.

В этом жестоком мире, где чувства считались слабостью, я только что собственноручно уничтожила единственную искру тепла.

— Ты все сделала правильно, девочка, — Туров неслышно подошел сзади и положил руку мне на плечо. — Лишние привязанности делают нас уязвимыми.

— От этого не легче, дядя, — ответила, глядя вслед исчезнувшему экипажу. — Кажется, я предала человека, которому была не безразлична.

— Иди спать, Александра. Завтра нам предстоит много работы, — старик тяжело вздохнул и кивнул в сторону дома.

Ночь прошла в лихорадочном забытьи, где мне грезились огненные сполохи из прошлой жизни и холодные глаза Оболенского, превращающиеся в змеиные зрачки. Едва первые лучи солнца проникли в комнату через задвинутые шторы, я уже была на ногах.

Освежившись, надела рабочее платье и спустилась вниз, чувствуя, как каждый шаг отдается ноющей болью в висках. Туров тоже не спал, ожидая моего появления. Прежде чем сесть за работу, мы позавтракали яичницей, приготовленной на скорую руку, и запили ее чаем с вчерашними пирогами.

Для работы расположились в гостиной за массивным дубовым столом, обложившись листами бумаги, чернильницей и увеличительными стеклами. Свернутый в тугую трубку свиток притягивал взгляд и отталкивал одновременно. Он вибрировал от заложенной в него энергии, стремясь подчинить каждого, кто осмелится заглянуть в его суть.

— Начнем, — коротко бросил Савелий Кузьмич, зажигая несколько магических ламп и расправляя старинный пергамент.

Ровный белый свет высветил каждую трещинку на древней коже, каждый мазок чернил, нанесенных сотни лет назад рукой безумца или гения.

Мне пришлось снять кольцо, чтобы понять истинный смысл забытого языка. Сначала я просто переписала текст, не вчитываясь в его содержание. Но для того, чтобы обмануть Оболенского, следовало полностью погрузиться в прошлое.

Стоило коснуться шершавой поверхности свитка, как на меня обрушился поток чужих искаженных злобой эмоций. Холод древности мгновенно проник под кожу, заставляя волоски на руках встать дыбом.

— Он пахнет смертью, — прошептала, не в силах отнять руки.

— Смерть — это лишь инструмент его создателя, — Туров склонился над пергаментом, касаясь лбом моего лба. — Смотри на структуру, Саша. Не давай эмоциям захлестнуть разум. Ты реставратор, помнишь? Найди логику в этом безумии.

Я закрыла глаза, глубже погружаясь в далекое прошлое. Сначала услышала бормотание на древнем языке. Затем увидела образ человека в темном балахоне. Его руки, покрытые язвами, твердо держали тонкую кисть и наносили на пергамент магические знаки черной густой краской. Маг в каждый штрих вкладывал свою ненависть и желание подчинить мир хаосу.

— Дядя, я вижу создателя. Он болен своей гибельной силой.

— Больны все, кто ищет власти над тем, что им не принадлежит, — старик подал мне лист чистой бумаги и перо. — Читай структуру заклинания и записывай все подробности. Только так мы построим лабиринт, из которого Оболенскому никогда не выбраться. Что еще ты видишь?

— Призыв к подчинению воли через боль, — ответила дрожащим голосом, не в силах отвести взгляда от магического плетения. — Полагаю, канцлер жаждет абсолютного контроля над магическими потоками города, — прошептала, возвращая кольцо на палец, чтобы передохнуть.

Профессия реставратора приучила меня к педантичности и умению видеть структуру. Первым делом я проанализировала состав чернил — в них присутствовала кровь магического существа и измельченный обсидиан. Особая смесь служила проводником силы.

Сами знаки представляли собой сложнейшую систему триггеров. Если прочитать их в правильном порядке, ментальный щит человека рассыплется, превращая сознание в чистый лист, подверженный внушению.

— Здесь, в четвертом абзаце, руна «Поглощение» связана с руной «Власти», — я указала на сложный символ. — Если перевести свиток дословно, канцлер получит идеальный инструмент контроля.

— Измени вектор, — Туров указал на центральную связку. — Видишь этот завиток у основания? Если его чуть-чуть удлинить при описании метода активации, энергия будет уходить не на подчинение объекта, а на питание самой структуры. Она замкнется сама на себе. Внешне ритуал будет выглядеть успешно, но результат окажется пустышкой.

— Это как заменить связующее вещество в краске на нестабильный полимер, — кивнула, понимая замысел. — Картина будет выглядеть великолепно ровно до тех пор, пока не высохнет.

— Именно, — старик довольно хмыкнул. — Только здесь «высыхание» произойдет в самый важный для него момент.

— А если он почувствует подвох? Канцлер не дурак, дядя, — я замерла с пером в руках, глядя на ровные строчки.

— Для этого мы оставим «хвосты», — Туров постучал пальцем по столу. — Усыпим бдительность и добавим несколько неточностей в менее важных местах, которые он легко найдет. Пусть думает, что ты допускаешь ошибки из-за неопытности или усталости. Оболенский привык, что люди перед ним трепещут и не смеют лгать, а мы используем его гордыню против него самого.

Из нас с дядей получилась отличная команда: я считывала истинный смысл рун, продираясь сквозь наслоения темной магии, а Туров подсказывал, как подменить понятия.

Работа требовала предельного напряжения и концентрации. Удавка на шее иногда сжималась, предупреждая об опасности, но я научилась подавлять этот зуд, концентрируясь на хрупких нитях перевода.

К обеду магический резерв болтался на нуле, а в глазах двоилось от усталости, но в душе я радовалась тому, что удалось выполнить задание и выполнить его так, чтобы Оболенский не смог придраться.

Туров внимательно перепроверил каждое слово, написанное моим аккуратным почерком, прежде чем удовлетворенно кивнул и передал бумагу мне.

— Молодец, Саша, отлично поработала. Осталось передать текст заказчику и не выдать себя ненароком. Поменьше говори, канцлер чувствует ложь. Будет идеально, если ты сама поверишь, что этот перевод — единственный верный.

— Я знаю, дядя. Страх поможет мне быть убедительной.

— Страх — плохой советчик, — Туров покачал головой. — но хороший учитель. Ступай.

Я накинула плащ, спрятав свиток во внутренний карман, и вышла на улицу с таким чувством, будто отправлялась на казнь. Прохладный ветер так и норовил забраться под одежду и выдуть остатки тепла. Но я поймала извозчика и спряталась от резких порывов за тонкими стенками экипажа.

Конторка встретила меня той же тишиной и запахом пыли. Оболенский будто не уходил отсюда, сидел за тем же столом и в том же сюртуке. Стоило мне войти, как канцер поднял голову, приковывая тяжелым взглядом к месту. Его пальцы мерно постукивали по столешнице, создавая гипнотический ритм.

— Принесла? — коротко бросил он, протягивая руку за свитком.

Я молча подошла и положила перевод перед ним.

— Ты удивительно пунктуальна, Александра, — он развернул свиток, быстро пробегая глазами по строчкам. — Похвальное качество.

Я молчала, ожидая вердикта, а канцлер будто нарочно медлил, вчитываясь в каждую строчку. В кабинете воцарилась такая тишина, что я слышала, как кровь стучит в висках.

Наконец, Оболенский отложил бумагу и посмотрел на меня взглядом, полным хищного удовлетворения.

— Безупречная работа, Александра. Твоя эхомагия творит чудеса. Ты не просто перевела текст, ты уловила саму суть заклинания.

— Я сделала то, о чем вы просили, Ваша Светлость, — ответила дрогнувшим голосом.

— И заслужили награду, — канцлер пододвинул ко мне еще один кошель, на вид тяжелее первого. — Но у меня маленькая просьба. Просто чтобы убедиться в твоей исключительной честности.

Он вытащил из ящика стола кинжал и положил передо мной. В глаза сразу бросилась рукоять из потемневшей кости и лезвие, покрытое странными зазубринами. От предмета исходила такая волна злобы, что меня замутило.

— Считай память кинжала, — приказал Оболенский. — Сейчас же!

— Простите, Ваша Светлость, но я истощена, — покачала головой, отступая на шаг. — Перевод свитка забрал все мои силы. Мне нужно время на восстановление, иначе я рискую повредить рассудок.

— Мне повторить? — канцлер медленно поднялся, в его зрачках вспыхнуло темное угрозы. — Вчера ты дважды нарушила приказ, Александра. Сначала пыталась рассказать обо мне дяде, а после встречалась с Ермаковым. Думала, я не узнаю о твоих шашнях с дознавателем? Он сейчас на границе. Один мой росчерк пера может превратить его службу в сущий ад, из которого не возвращаются.

— Вы не посмеете… Он офицер канцелярии! — выкрикнула, чувствуя, как внутри меня гнев борется со страхом.

— Я — канцелярия, — рявкнул Оболенский и усилил магическое давление в комнате настолько, что у меня подогнулись колени. — Читай, девчонка. Или твой герой не доживет до рассвета. Выбор за тобой: его жизнь или твой каприз.

Слова ударили наотмашь, сильнее любого хлыста.

— Вы чудовище, — выдохнула, чувствуя, как меня переполняет ненависть.

— Я реалист, моя дорогая. Возьми кинжал. И это не просьба.

Оболенский не оставил мне выбора. Костя мог погибнуть из-за моего упрямства, и эта мысль показалась невыносимой. Незаметно стянув колечко с мизинца, я протянула руку и обхватила пальцами костяную рукоять.

Сознание пронзило вспышкой такой боли, что я вскрикнула. Перед глазами возникла темная комната, освещенная одной лишь зажженной свечой. Кинжал находился в руках человека, которого скрывала тень. Но я узнала бы его с закрытыми глазами.

Посреди комнаты на коленях стоял связанный мужчина, который молил о пощаде. Но канцлер даже на дрогнул, когда нанес удар. Он нарочно не убил жертву сразу, чтобы причинить как можно больше боли. Кинжал будто пил чужую кровь, и с каждым глотком сила его хозяина только росла.

— Что ты видишь? — голос Оболенского донесся из-под толщи воды.

— Боль… Столько боли, — меня душили слезы от чужих страданий, которые лились бурным потоком. Я видела лицо жертвы. Старый аристократ с добрыми глазами до самого конца не мог поверить в происходящее. — Ритуальное убийство. Вы использовали кинжал, чтобы закрепить какую-то печать. Тот мужчина… Он был вашим другом, верно? Вы улыбались ему, прежде чем ударить.

— Достаточно, — Оболенский вырвал кинжал из моей руки. — Иди домой, Александра. Ты сегодня отлично потрудилась.

— Вы — чудовище! — прошептала, не в силах сдвинуться с места. Тяжесть видений никак не хотела меня отпускать. — Вы едва не убили меня этим испытанием.

— Не убил же! — канцлер пожал плечами. — Зато теперь я вижу, что твой дар стоит моего покровительства. Ступай домой. И помни о нашей договоренности. Твое молчание — гарантия безопасности тех, кто тебе дорог.

Дорога до Литейного показалась бесконечной, сливаясь в мутное марево из серых стен, хмурых лиц прохожих и монотонного стука копыт по мокрой брусчатке.

Я забилась в угол пролетки, кутаясь в плащ и чувствуя, как внутри все вымерзло после встречи с канцлером. В голове эхом отдавался хруст ломаемых судеб и отчаянные стоны человека из видения.

— Приехали, барышня, — донесся голос кучера сквозь ватную тишину.

Я неловко выбралась из экипажа и, спотыкаясь, побрела к дверям нашего дома. Савелий Кузьмич встретил меня на пороге. Он моментально считал мое состояние и шагнул навстречу, не давая упасть.

— Саша, что этот паук с тобой сотворил?

— Испытание, — выдохнула единственное, что могла рассказать о случившемся. — Вот его золото! — сунула ему в руки тяжелый кошель и пошатнулась, оседая на пол.

Туров подхватил меня под руки и затащил меня на второй этаж, демонстрируя неожиданную для немощного старика силу. Он снял с меня плащ, стащил ботинки и уложил в постель, бережно укрыв тяжелым одеялом.

— Не вздумай тут умирать без меня, Сашка. Я — за лекарем, — предупредил, исчезая ненадолго.

Я провалилась в полузабытье, из которого меня вывел чужой голос и странное тепло, волнами проходящее через тело.

— У барышни сильнейшее магическое истощение, — вынес вердикт лекарь с седыми бакенбардами.

— Пить… — прошептала, едва шевеля сухими губами.

— Тихо, голубушка, сейчас все будет, — лекарь подал мне стакан с горьковатым отваром, пахнущим полынью и сосновой смолой. — Вам категорически запрещено использовать дар в ближайшие две недели. Любая попытка приведет к полному выгоранию. Вы понимаете, о чем я говорю? Это значит стать пустой оболочкой, лишенной искры навсегда.

Я лишь слабо кивнула, не в силах спорить. Туров, стоявший в изножье кровати, скрипнул зубами, но вслух лишь подтвердил готовность оплачивать ежедневные визиты лекаря.

Убедившись, что я выпила отвар до последней капли, доктор принялся вливать в меня густую энергию, которая утихомирила боль и заставила магические каналы расслабиться.

— Приду завтра в это же время, — он собрал инструменты в саквояж. — Госпоже Савельевой предписан покой и усиленное питание.

— Спасибо. Исполним в лучшем виде, — Туров проводил гостя до двери.

Следующие несколько дней прошли как в тумане, прерываемом лишь приходами лекаря и заботливым ворчанием Савелия Кузьмича. Он нанял служанку Авдотью, которая обтирала меня влажной тряпицей каждый день, водила в туалет и варила наваристые бульоны, способные поднять любого больного на ноги.

Оболенский нас не беспокоил, словно дал время переварить его угрозы и немного восстановиться. Если уж он признал мой дар полезным, то вряд ли захотел бы его потерять.

Целую неделю я только и делала, что спала, постепенно возвращая себе ясность мыслей. На восьмой день впервые самостоятельно спустилась на первый этаж. Уж больно любопытно было посмотреть, что за бурную деятельность Туров развел в нашей гостиной.

А там мастера уже заканчивали ремонт, преобразив пространство до неузнаваемости. Перегородки между прихожей и гостиной исчезли, образуя просторный торговый зал с витринными окнами, выходящими на улицу. Камин в зале вычистили и протопили, оттого в доме стало гораздо теплее и уютнее. Вдоль стен выстроились широкие стеллажи из темного дуба, а проход на кухню и лестницу на второй этаж отделял широкий прилавок с откидной крышкой.

— Посмотри, Саша, как чудесно все получилось! — Туров обвел преобразившееся помещение гордым взглядом.

— Добротно, — я провела рукой по гладкому дереву, вдыхая его свежий аромат. — Когда ты только успел все сделать?

— Это что! Было бы золото, — хмыкнул Савелий Кузьмич. — А я лицензию восстановил, — радостно похлопал он по папке с документами, лежащей на прилавке. — И с кредиторами полностью рассчитался. Теперь никто в спину дышать не будет.

— Хорошие новости, дядя, — улыбнулась.

— Больше того, я вывеску заказал, — он хитро прищурился. — «Антиквар Туров и партнеры». Буквы золотые, на синем фоне. Завтра должны привезти и повесить над входом.

— Партнеры? — вопросительно вздернула бровь.

— А как же! Без твоего дара мы бы до сих пор на пепелище сидели, — старик посерьезнел. — Ты не просто моя помощница, Саша. Ты теперь сердце этого дела.

Лавка выглядела великолепно, за одним лишь существенным недостатком. У нас не было ни одного стоящего предмета на продажу, а пустые полки смотрели на нас с укоризной.

— Товар — дело наживное, — философски заметил Туров, проследив за моим погрустневшим взглядом.

— Нужно ехать на аукционы или искать частных продавцов, — я оперлась на край нового прилавка.

— Успеем еще! — старик начал протирать пыль, которой еще и не было, — посидим пока тихо, не привлекая лишнего внимания. Тебе восстановиться надо. Какие тут заказы?

Однако наша спокойная жизнь закончилась ровно через неделю, на исходе того срока, что отмерил мне лекарь. К дому подкатила роскошная карета, запряженная парой статных вороных коней.

Завидев императорские гербы, у меня сердце ушло в пятки. Я сразу подумала о новом поручении Оболенского. Но из кареты вышел не канцлер.