Глава 13 Темные тайны Отроков Света

Бывают в жизни события, которые ощущаются, как четкая граница между прошлым и будущим: подведен итог, закончена глава, впереди — чистые страницы, и невозможно знать заранее, какими событиями, встречами и настроениями будут они заполнены.

Такой момент наступил. Итак, господин Дрейкорн решил от меня избавиться. Ничего удивительного: хлопот я ему доставила немало. Да и мне не следовало огорчаться – после ужасных приключений, что принесла должность помощницы лорда-архивариуса, переменам стоило радоваться.

Однако сердце сковала боль, душу – уныние. Я твердо решила поговорить с хозяином перед тем, как покину особняк «Дом-у-Древа» навсегда.

Ничего не вышло. Несколько дней хозяин вовсе не появлялся дома. «Пропадает в доках, ночует там же», – пояснил Кассиус. Никаких распоряжений насчет меня господин Дрейкорн не оставил.

Я продолжала работу в библиотеке, в полном одиночестве, под презрительным взглядом брата Борга на барельефе. Стопка книг, помеченных руной змеи, заметно выросла.

Но работа не приносила удовольствия, как раньше. Все валилось из рук, будущее казалось серым и неприглядным. Тяжело ждать, какое решение примут другие о моей судьбе; настало время решать все самой.

И вот, когда я пыталась найти новые силы в своих мечтах (которые изрядно поблекли за последние дни), пришло решение: последую совету господина Дрейкорна. Я должна вернуться домой. Даже срубленное дерево пускает новые ростки, если сохранились корни; мои корни остались в Олхейме, где все было знакомо и понятно. Я увижу отца, мы обсудим, как жить дальше и найдем выход. Можно попробовать удачи где-нибудь на юге, в небольших городах возле теплых озер. Мы уедем вместе и, наконец, все наладится. Когда хозяин рано или поздно надумает появиться дома, расскажу ему о своих планах и уговорю подождать с выплатой долга – сейчас он был подобен цепи, которая сковывала меня по рукам и ногам. Затем смело, собственной рукой, начну заполнять пустые страницы своей книги.

Стоило мне принять решение, как судьба пошла навстречу — но таким кошмарным и неожиданным способом, как я не предполагала.

Однажды вечером, когда за окнами тлел закат, в библиотеку явилась горничная Эрина и сообщила с видом хитрым и исполненным жгучего любопытства:

— К вам посетитель. Остался ждать снаружи, возле домика кучера.

— Кто? – внезапно я испугалась. Уж не господин ли Крипс явился меня проведать?

– Не назвал себя. Сказал, приехал из Олхейма.

Я вскочила. Кто-то из общины? Отец? Он не ответил на последнее письмо.

Как пуля я выскочила из библиотеки, сбежала вниз и, не одеваясь, понеслась по вечернему морозному воздуху к домику кучера.

Печаль последних дней закалила меня. Новую неприятность, которую послала судьба, удалось встретить с поднятой головой. Я не повернула назад, не сбежала и не спряталась, когда, приблизившись к домику, увидела на скамье Освальда — сына старейшины Уго.

Одет он был в мешковатую робу и картуз, какие носили фабричные. За полтора месяца, что я не видела его, Освальд приобрел еще более постный вид и отрастил козлиную бородку.

– Здравствуй, Освальд. Зачем ты здесь? Привез какие-то вести? Что-то с отцом? — через силу проговорила я.

Освальд встал и выпучил глаза. От него несло потом и перегаром — по-видимому, в столице сын старейшины решил махнуть рукой на заповеди Отроков Света. Прищурившись, окинул недоверчивым взглядом с ног до головы.

– Ты носишь мирское, Камилла. Где твой головной убор?

Стараясь подавить раздражение, я настойчиво повторила:

– Освальд, ты привез вести от отца?

-- Твой отец,… да… – Освальд прикрыл веки. – Изидор болен. Отлучение от братьев по вере сказалось на нем плохо. Его нога… ты же знаешь, кто костяную чуму нельзя вылечить до конца. Омертвение пошло выше. Он почти не двигается. Изидор сейчас в общине. Старейшина был добр и позволил ему вернуться. Он сожалеет о том, что изгнал его, и теперь готов искупить вину. Мы молимся о твоем отце днем и ночью. Свет будет к нему милостив, но сейчас Изидору нужна ты.

Сердце сжала тревога.

– Я приехал за тобой, – продолжал Освальд, осторожно поглядывая на меня, словно оценивая – как восприняла новость, – нельзя терять ни минуты. Мы успеем на вечерний экспресс, если поторопишься.

– Да, Освальд. Мне нужно предупредить хозяина. Собраться. Жди здесь. Я быстро.

– Я пойду с тобой, – неожиданно заявил сын старейшины. – Свет Благой, Камилла, в какой дом ты попала! Работаешь на теурга, приспешника демонов. Немыслимо! Бедная, заблудшая овечка.

Несмотря на протесты, Освальд увязался за мной. Как только попал в холл, принялся крутить головой, теребить бородку и бормотать защитные молитвы. Пришлось провести его в свою комнату. На пути нам никто не встретился.

– Жди здесь, – велела я и понеслась в башню.

Покои хозяина пустовали. Кассиус отсутствовал. Пикерна найти не удалось. В отчаянии набросилась на Эрину и велела передать, что вынуждена срочно уехать. Горничная изнывала от любопытства, но расспрашивать не посмела.

– Я напишу записку и оставлю в своей комнате. Прошу, утром забери и отдай господину Дрейкорну или Кассиусу.

Когда вернулась в комнату, застала незваного гостя за изучением содержимого шкафа. Освальд ни капли не смутился. Пока писала записку, горестно качал головой и вполголоса сокрушался о моем грехопадении.

Когда покидали комнату, Освальд замешкался, но тут же нагнал. В «Доме-у-Древа» ему было неуютно, он без конца озирался и требовал поторопиться. Я не возражала: тревога за отца грызла сердце. Мне остро захотелось оказаться дома, в Олхейме, где я провела всю жизнь, где была моя семья и друзья, где дни текли спокойно,и я чувствовала себя в безопасности – роскошь, недоступная в столице.

Квартал Мертвых Магов миновали почти бегом. Когда пересекали мост, у особняка с горгульями мелькнул тощий силуэт – безумная Крессида увидела меня и принялась махать. Я отвернулась: еще ее не хватало.

Оказалось, сын старейшины неплохо ориентировался в центре города – к нужной станции конки привел безошибочно. Через полчаса мы были на Восточном вокзале, который я считала самым уродливым строением города Магии и Прогресса.

Купол дебаркадера – гигантский навес над платформой, возведенный демонами из переплетенных стальных арок и стекла – напоминал тенёта, а черное, приземистое здание вокзала – жирного паука, притаившегося в засаде.

Прошли к дальней платформе, которая предназначалась для пассажиров третьего класса и общих вагонов. Под куполом-паутиной толклись тысячи людей в бедной одежде: сезонные рабочие, торговки, солдаты, матросы. Потные от спешки и злые от сутолоки. Ругались, плевались, кричали, наступали друг другу на ноги. Громоздились башни поклажи, корзины, коробки, тюки с почтой, клетки с животными.

Толпа покорно расступалась, когда по перрону проходили угрюмые полицейские в сопровождении некроструктов всех мастей. Одну руку полицейские всегда держали на сабле у пояса, в другой был наготове свисток.

Сферопоезд «Стальной аспид» грозно шипел, тяжело дышал паром и гарью. Творение демонов поражало размерами: головной вагон, выполненный в виде морды доисторического змея, высотой немногим уступал особняку «Дом-у-Древа». Внутри размещались огромные сферы из неведомого материала удивительной прочности; демонова сила приводила их в движение и сферопоезда развивали невиданную скорость, когда с грохотом мчались по каменным колеям, что незримые слуги протянули во все стороны империи за известную плату.

Освальд выхватил у меня из рук саквояж и провел сквозь толпу к лавкам у дальней части перрона. Я насторожилась и замедлила шаг, когда у мусорного бака увидела одинокую фигуру, показавшуюся знакомой.

При виде нас человек не спеша встал и выпрямился во весь немалый рост. Я замерла на месте, как пораженная громом – старейшина Уго собственной персоной.

Освальд больно толкнул в спину:

– Вперед!

Старейшина наблюдал с нехорошей усмешкой.

– Отлично справился, мой мальчик, – снисходительно похвалил Освальда. Затем принюхался и брезгливо ткнул в него пальцем:

– Опять пил, демоново отродье!

– Я замерз, – начал оправдываться Освальд, – пришлось торчать в Магисморте до вечера, пока все не убрались. Хорошо, теург не появлялся несколько дней. Будь он дома, я бы туда не сунулся. Смотри, что она написала, – Освальд протянул старейшине бумажку, в которой я узнала свою записку для господина Дрейкорна. Вот зачем мерзкий слизняк замешкался в комнате!

– Вы приехали за мной, старейшина? – я обрела голос. – Что с отцом?

– Камилла, – старейшина уставился, как ястреб на жертву, – ты нас огорчила, девочка. Совершила ужасную ошибку. Аксель Светлосердный повелел вернуть тебя.

– Что с отцом?! – повторила я, свирепея. Я догадалась, что попала в ловушку. Старейшину и его сынка я не боялась; я знала их всю жизнь и знала границы, которые они никогда не переступали. Приготовилась дерзить, скандалить и кричать, если потребуется.

– Изидор был в порядке, когда мы уезжали. Я привез его в общину. Решил, что он может оказаться полезным, если вздумаешь упрямиться. Камилла, твой светильник души горит ярче, чем у всех послушников вместе взятых. Во время нашей последней беседы Аксель Светлосердный поведал, что в союзе со мной ты принесешь дитя, которое станет новым пророком света. Нам нужно твое лоно. Понимаешь, какая честь тебе выпала?Пришлось идти на крайние меры.

Я вскипела.

– Аксель Светлосердный – труп двухсотлетней давности, и советы дает гнилые под стать себе, – ядовито произнесла, вспомнив слова господина Дрейкорна. – Хватит морочить мне голову, старейшина Уго. Никуда я с вами я не поеду. Отдай саквояж, Освальд.

Ужасно осознавать себя добычей, которую преследуют все подряд. Словно цыпленок, сбежавший из курятника – не попадешь на зуб лисице, станешь обедом хорька. Спасешься от обоих – кончишь дни под топором хозяина. Кордо и Крессида Крипс, призрак в клубах дыма, старейшина – пропади они все пропадом. И Джаспер тоже. Он сказал, что несет за меня ответственность, дал понять, что будет защищать, но теперь я осталась сама по себе.

Старейшина покачал головой.

– Тогда Изидор умрет, Камилла, – жестко сказал он.

Охватил гнев, и я упустила момент, когда старейшина начал играть моим сознанием. Будь я наготове, ему не удалось бы раскинуть чары.

Старейшина был опытным гипноманипулятором; стряпчий Оглетон ему в подметки не годился.

Первую страшную фразу фразой он произнес неспроста – выбил почву у меня из под ног. Затем принялся увещевать. Голос использовал мягкий, обволакивающий. Говорил о том, как беспокоится, понимает мою тревогу и печаль. Незаметно копировал мою мимику, жесты, подстроился под ритм дыхания. Взял за руку и давил на особые точки на запястье.

У него все получилось. Я прекрасно понимала, что происходит, но сопротивляться больше не могла.

Руки и ноги налились свинцом. Все окружающее виделось четко, но словно на расстоянии. Глухой голос Уго настойчиво заставлял двигаться.

Старейшина и его сын взяли меня за руки и провели в последний вагон. Предъявили билеты равнодушному проводнику, усадили меня на узкую лавку, сами уселись по краям, неприятно навалились на плечи.

«Стальной аспид» взревел, задрожал так, что отозвалась каждая кость в теле, и тронулся.

В вагоне было людно, тесно. Ехали здесь самые бедные и непритязательные пассажиры. Вибрации сферы не гасились, лавки отчаянно трясло. Сама сфера громоздилась тут же, в железной клети посреди вагона, и вращалась так быстро, что казалась неподвижной. Старейшине и Освальду соседство с демоновым механизмом не нравилось; они принялись дружно бормотать слова защитной молитвы.

Морок начал понемногу спадать. Я дернулась, попыталась встать – старейшина зашипел и впился в плечо крючковатыми пальцами. На нас с любопытством глянула дородная крестьянка, которая возвращалась домой после рыночной недели.

– Эй, дочка, ты в порядке? – громко окликнула она. – Ты чего в нее вцепился, черт бородатый?

Нами заинтересовались. На мне была новая дорогая одежда, рядом со своими облезлыми спутниками я смотрелась странно. Румяный парень подошел ближе и уставился веселыми наглыми глазами. Освальд занервничал. Я воспряла духом.

– Прошу, помогите, меня увозят насильно, – быстро проговорила онемевшими губами и вскрикнула – Освальд больно ущипнул на нежную кожу повыше локтя.

Старейшина поднялся и заговорил. Он оказался в своей стихии – привык повелевать толпами послушников, и заговорить зубы случайным попутчикам для него было раз плюнуть.

– Добрая женщина, я возвращаю домой жену. Она сбежала с богатым любовником, попрала честь мужа, забыла о детях. Ты знаешь, что такое тяжкий труд, ты готова на все ради своей семьи. Разве не горько тебе видеть, как нерадивые матери забывают о долге, стремятся к легкой жизни, готовые пойти по головам, растоптать все святое?

Уго вложил в голос неслыханную мощь и силу, не отводил от крестьянки пристального взгляда из под набрякших век. Навыки магнетического воздействия не подвели – крестьянка глянула на меня злобно, сплюнула и отвернулась. Парень засвистел и ушел в дальний конец вагона. Остальные пассажиры перестали нас замечать. Уго ухватил меня за шею и надавил, в голове моментально помутилось.

Моя выходка его разозлила, он жаждал возмездия.

– Встань на колени, отроковица.

Я повиновалась. Уго заставил опуститься на пятачок, щедро засыпанный скорлупой от орехов, которые щелкали тощие ребятишки на соседней лавке. Острая шелуха больно впилась в колени, яшипением втянула воздух. Освальд улыбнулся, Уго довольно покачал головой и насильно сложил мне руки у груди, как того требовал ритуал покаяния.

Целый час я простояла в такой позе, пока спина не начала дрожать; пассажиры посматривали равнодушно, судачили, но вмешиваться не желали. В столице каждый сам по себе.

Тело казалось чужим, но боль в коленях резала, не давала забыться. Уго, наконец, сжалился и вернул меня на лавку; я охватила голову руками и замерла. Бешено искала выход и не находила.

Не так уж много хотела я от жизни: безопасный кров и капля свободы; простые, и такие недоступные вещи.

Происходящее не укладывалось ни в какие рамки, для поведения старейшины не находилось разумного объяснения. Всю жизнь я знала Уго как жесткого и властного человека. Он поддерживал порядок в общине железной рукой, не выносил, когда ему прекословили. От неугодных избавлялся быстро и безжалостно, – что и произошло с моим отцом, – но к откровенному насилию никогда не прибегал. Это было немыслимо, противоречило всем укладам Отроков Света! Если послушник желал покинуть общину, его не удерживали; он был волен уйти, и пути назад не было. И вот, теперь меня насильно и унизительно возвращали.

Дорога была долгой, в Олхейм прибыли поздним утром.

Старейшина и Освальд провели меня, как под конвоем, через весь городок до самого поселения общины. Талый снег чавкал под ногами, тусклое солнце пряталось за низкие тучи. После бессонной ночи охватило равнодушное оцепенение.

Прошли по знакомой узкой улице. Послушники толпились за заборами, глазели, перешептывались. Моя подруга Кендра бросилась было навстречу, но мать прикрикнула и утянула ее обратно в толпу сестер.

Миновали наш коттедж. Я с трепетом повернула голову: в грязном окне мелькнул силуэт отца. Стало легче; он тут, недалеко, хотя на его помощь рассчитывать не приходилось. Отец был таким же пленником, как и я.

Старейшина привел меня в свой дом и запер в комнате на втором этаже, где я провела больше суток. Комната была низкой, холодной; обе двери, что вели в нее, и дубовые ставни заперты на надежные замки.

Еды мне не давали, воду приносили в крохотной кружке. Каждые полчаса старейшина отпирал дверь, расталкивал, принуждать встать на колени и молиться. Делал он это с одной целью: окончательно подавить волю и лишить сил. К вечеру следующего дня я отупела от жажды, голода и бессонницы и с трудом понимала, что происходит и где нахожусь.

Когда в комнату вошли трое, я не смогла поднять головы. Старейшина приказал Джейме, своей старшей жене:

– Дай ей напиться и поесть. Отведи в купальню, вымой и приготовь. Срок пришел: сегодня она станет твоей сестрой.

Джейма подняла меня грубыми руками и потащила вниз. Сунула кувшин с водой и кусок сыра с хлебом. Затем сорвала одежду, долго мучила потоками холодной воды и жесткой щеткой. Прямо на мокрое тело натянула традиционную брачную сорочку – длинную, до пят, с узким разрезом ниже талии, который сейчас был затянут завязками. Я содрогнулась от отвращения, когда поняла, к чему меня готовили.

– Джейма, прошу, не надо, – зашептала лихорадочно, – дай мне уйти, отведи к отцу.

Джейма фыркнула и потащила наверх. Была она сильная, мускулистая, но все же мне удалось больно толкнуть ее в живот.

Старейшина уже ждал наверху – наряженный в такую же длинную сорочку с разрезом. Уклад предписывал не снимать ее во время брачной ночи. Когда Джейма затащила меня в комнату, пришло страшное осознание: все кончено. Я ничего не смогу сделать. Сейчас старейшина возьмет меня силой, затем запрет в своем доме, пока я не понесу.

Страх вернул силы, и когда Уго приблизился и попробовал заключить в объятья, я извернулась и впилась зубами в жилистую руку. Уго вскрикнул и наотмашь ударил меня по лицу.

Я упала, чувствуя вкус крови. На глазах выступили слезы.

– Кажется, ты сломал ей нос, отец, – раздался гнусавый голос. Оказывается, Освальд все это время сидел в углу и наблюдал.

В книгах, которые тайком давали подруги, в такие моменты трепетную героиню спасает благородный охотник или странствующий воин; но кто мог прийти на помощь мне? Господин Дрейкорн не получил записку, в которой я писала о печальной вести, которую получила, и просила позаботиться об альфине до моего возвращения. От горничной он мог узнать, что я уехала в Олхейм. Он решил, что я последовала его совету и вернулась домой, бросив альфина, чтобы избавиться от долга. Наверняка вздохнул с облегчением. Других покровителей в столице у меня не было, а послушники, как я уже убедилась, пойти против старейшины не посмеют.

Уго приблизился, поднял рывком и потянул к низкой кровати в углу. Я чувствовала, как его руки торопливо разрывают завязки на сорочке, потом он просто задрал подол, принялся ощупывать бедра, больно впиваться пальцами, навалился тяжелым жилистым телом так, что захрустели ребра. Меня сотрясало от ненависти.

В голове словно молния взорвалась. Внезапно я ощутила себя в том странном сне, что приснился мне в «Доме-у-Древа» несколько дней и словно вечность назад. Тело налила чужая сила, руки и ноги одеревенели, ярость приобрела физическую форму и вспыхнула,как огонь.

Случилось странное.

Старейшина вскрикнул и сполз на пол. Морщинистое лицо побагровело, глаза закатились, он со стоном схватился за голову. Я получила отсрочку. Поднялась, тяжело дыша и остро желая старейшине смерти.

– Отец? – Освальд подскочил к старейшине и принялся неуклюже поднимать долговязое тело Уго.

– Моя голова… сейчас пройдет. Это она сделала. Теург научил ее каким-то демоновым чарам. Порченая дрянь!

Старейшина пришел в себя быстро, кряхтя, поднялся. Уродливое лицо исказила ярость, всклокоченная борода торчала, как мочалка.

Я кинулась к окну, откинула засов и распахнула ставни. Внизу мелькнула тень. Кто-то из послушников болтался возле дома; я открыла рот, чтобы позвать на помощь, но старейшина оттащил меня прочь.

Больше он не церемонился: схватил за шею и надавил на нужную точку. Я начала терять сознание.

Сквозь туман услышала сильный удар в дверь внизу. Знакомый голос громко и бодро поинтересовался:

– Эй, хозяева! Есть кто дома?

Старейшина убрал руки и отпрянул. Я не верила ушам: спаситель все-таки явился! Нахлынули бурная радость и облегчение. Я закашлялась, втянула воздух и сумела крикнуть:

– Кассиус! Я здесь! На помощь!

Старейшина и Освальд переглянулись. Удар повторился, сильнее и настойчивее; вот-вот дверь слетит с петель.

– Разберись, – велел старейшина сыну, – много шума. Кто бы это ни был, нужно избавиться от него.

Освальд нехотя пошел вниз, а старейшина вытащил из-под кровати ружье, с которым по осени охотился на болотах. Я отползла к стене, сердце громко стучало.

Внизу послышалась возня, шарканье ног и шум перепалки. Быстрые шаги приблизились, дверь распахнулась, и на пороге появился человек, которому я была рада, как никогда в жизни – Кассиус Ортего, управляющий гран-мегиста Дрейкорна, явился на выручку.

Как всегда свежий и элегантный, он шагнул в комнату, отыскал меня взглядом и сердито присвистнул. За плечом у него мелькал Освальд и отчаянно жестикулировал.

Ружье щелкнуло и уперлось Кассиусу в грудь.

– Потише, юноша, – произнес Уго настороженно, – вас сюда не звали. В общине Отроков Света гостям не рады.

Кассиус отпрянул и поднял руки:

– Я пришел за девушкой. Не стоит так кипятиться.

Он оказался в ловушке. Старейшина и его сын были здоровыми, крепкими мужиками, закаленными деревенским трудом. Меня начала бить дрожь.

Однако Кассиус не казался испуганным. Он глянул поверх плеча Уго и кивнул. Лицо Освальда исказило сильное удивление.

За спиной послышался скрип. Старейшина переместился и вскинул ружье. Я повернула голову и едва не вскрикнула.

Вторая дверь в комнату, надежно запертая до этого момента, отворилась; из темноты выступил господин Дрейкорн, свирепый и готовый разорвать старейшину голыми руками – намерение эти легко читалось на его лице.

От облегчения и счастья закружилась голова. Из хозяина мог получиться удачливый взломщик: уже не раз я видела, как ловко он орудовал отмычкой, теперь же пробрался черным ходом незамеченным, пока Кассиус ломился через парадную дверь и отвлекал внимание.

– Вот и теург Дрейкорн пожаловал! – едко проскрипел старейшина и качнул ружьем.

Господин Дрейкорн мельком глянул на меня; лицо ничего не выражало, но злые глаза отметили и кровь на губе, и разорванную сорочку.

Он подошел к старейшине вплотную; дуло ружья рывком переместилось и теперь упиралось в грудь хозяина. Стало страшно, как никогда в жизни.

– Вижу, ты знаешь кто я.

– Конечно, я слышал про тебя, Дрейкорн, – оскалил желтые зубы старейшина, – и про твоего незримого покровителя. Думаешь, ты неуязвим? Посмотрим, как приспешники демонов умеют глотать пули. Всегда мечтал отправить на тот свет теурга.

Господин Дрейкорн не отводил от старейшины взгляда; Уго не уступал. Между ними развернулась молчаливая битва. Я видела, как старейшина свирепеет все больше, набрякшие веки прищурились, узловатые пальцы лихорадочно шевелились.

– За пределами ритуального круга ты обычный, слабый человек, Дрейкорн, – прокаркал старейшина. Он начинал нервничать.

– Ты непозволительно много знаешь о магии, Уго, но далеко не все, – холодно парировал хозяин, – у теургов немало секретов.

Господин Дрейкорн поднял ладонь и не спеша провел перед лицом старейшины, как по невидимому стеклу; Уго отшатнулся, осклабился, но тут же замер. Замерла и я: неопрятные длинные волосы Уго зашевелились, словно от порыва ветра, все сильнее и сильнее, и вот он уже стоял, точно под ураганом – хлопали полы сорочки, глаза заслезились, борода разделилась надвое и облепила жилистую шею. Больше ничего не происходило,но старейшина не смел пошевелиться. Его губы беззвучно шептали защитные молитвы, но магический шквал заставлял его задыхаться и глотать воздух.

На кончиках пальцев теурга мелькнули голубые искры и тут же пропали; удивительный ветер, поразивший старейшину и никого больше, начал стихать. Хозяин плавно опустил ладонь, тут же молниеносно перехватил дуло и сильно дернул. Ружье полетело в угол, Уго едва не упал. Джаспер сделал шаг вперед, занес руку и нанес расчетливый, молниеносный удар с безжалостностью человека, приученного не обращать внимания на чужие страдания. Старейшину отбросилок стене, он захрипел, как удавленник, из кривого носа потекла кровь.

– Образцовый хук, Джаспер, – с удовольствием отметил Кассиус из-за плеча Освальда, который весь как-то сжался и обмяк, – хорош и без магических фокусов.

Старейшина не унимался.

– Освальд! – воззвал он, сплевывая красную жижу, – приведи собак, быстро!

– Да, приведи собак, – равнодушно проговорил господин Дрейкорн, – посмотришь, как животные реагируют на теургов. Но довольно; пора идти.

Не обращая внимания на старейшину и его сына, он приблизился ко мне. Я поднялась и стояла, пытаясь кое-как прикрыться разорванной сорочкой. Ужасно хотелось броситься к господину Дрейкорну на шею, но в то же время было мучительно стыдно предстать перед ним в таком жалком, неприглядном виде.

Хозяин молча снял пальто и накинул на меня.

– Камилла, – произнес он тихо – в голосе клокотала ярость. – Что он с тобой сделал? Он не…?

– Все в порядке, – проговорила я, задыхаясь, – вы пришли вовремя.

Господин Дрейкорн тут же успокоился и стал самим собой.

– Что ты за сокровище такое, Камилла, – проговорил с досадой, – что весь мир на тебя охотится? Один выход – приковать к себе кандалами, чтобы всегда была на виду и не лезла в гущу неприятностей. Ничему не учишься. Зачем отправилась с ним? Почему не дождалась меня, не предупредила? Это какой надо быть дурочкой, чтобы...

Я пробормотала дрожащим от счастья голосом:

– Я так рада вам, господин Дрейкорн, что готова слушать несправедливый выговор часами.

Он замолчал и вздохнул.

– Идем.

– Ты вторгся в частный дом, теург, – прошипел старейшина, плюясь от злобы, – тебе это с рук не сойдет.

– Похищение и попытка насилия караются жертвенным алтарем, Уго. У меня есть связи в высшем судебном триумвирате; я добьюсь, чтобы привести приговор в исполнение доверили мне. C редким удовольствием возьмусь за ритуальный нож.

Старейшина сдавленно зарычал и осекся. Я заволновалась, схватила хозяина за руку, привстала на цыпочки и горячо зашептала:

– Джаспер, прошу, не надо! Не стоит из-за него…

Он словно не слышал. Мягко поддержал за руку и повел вниз.

Ноги дрожали, я путалась в полах тяжелого черного пальто и чуть не упала на лестнице. Господин Дрейкорн наклонился, словно хотел подхватить на руки; я встрепенулась,выпрямилась из последних сил и выровняла шаг.

– Как вы поняли, что мне нужна помощь и куда я делать?

– Благодари свою закадычную подружку Крессиду. Она увидела, как этот тип тебя уводит, и послала в город слугу, чтобы найти меня. Как только вернулся, услышал альфина. Он поднял такой шум в виварии, что было слышно снаружи. Бился, кричал и плакал. Альфины чувствуют неладное, а ты ни за что не бросила бы его. Горничная рассказала остальное, вот мы и помчались сюда.

Он помолчал, затем добавил:

– Очень боялся, что не успеем.

Улица была полна зевак – стояли в отдалении, перешептывались, но подойти не смели.

Подошли к коттеджу, где когда-то жили мы с отцом. Дверь оказалась запертой снаружи. Замок ломать не пришлось: неловко, боком, из толпы выскользнула вторая жена старейшины – беременная, неуклюжая – протянула ключ и поковыляла прочь.

Господин Дрейкорн отомкнул дверь.

– Камилла! Меня заперли здесь, я не мог...

Тяжело дыша, громко стуча костылем, вышел отец. Глаза под морщинистыми веками беспокойно перебегали с меня на моего спутника.

Мужчины смерили друг друга нехорошими взглядами. Я знала, что хозяин производил впечатление человека жесткого, властного и неуступчивого, а в дурном настроении выглядел невыносимо надменным. Отцу господа подобного склада были как кость в горле, он начинал хорохориться, задираться и язвить. По тому, как отец крепче перехватил костыль и выпятил подбородок, я поняла, что перенесенные испытания мало повлияли на его характер.

Отец не до конца понял роль господина Дрейкорна в недавних событиях и собирался внести ясность в своей обычной манере. У господина Дрейкорна лицо окаменело, глаза прищурились. В памяти всплыли все нелестные слова, которыми в прошлом он не раз отзывался о моем отце; считал его эгоистом и никудышным родителем. Назревал неприятный разговор. Отцу вот-вот предстояло пережить унижение, от этой мысли стало тревожно и стыдно.

Я встрепенулась, намереваясь вмешаться; господин Дрейкорн заметил движение. Что-то он прочел на моем лице, потому что лоб его разгладился, взгляд смягчился. Он спокойно склонил голову и, почти не делая над собой усилия, произнес вполне почтительным тоном:

– Вы фельдшер, господин Изидор, и лучше знаете, как помочь вашей дочери. Камилле немало досталось. Ей нужен сон, еда, уход и компания близкого, любящего человека. Теперь вы в безопасности и беспокоиться не о чем. Сейчас я ухожу – мы с моим спутником разместимся на постоялом дворе в Олхейме. Вечером уедем и заберем Камиллу с собой. Всего хорошего.

С этими словами повернулся и вышел. Затопили облегчение и благодарность: чтобы не огорчать меня неприятной сценой, хозяин усмирил свой нрав.

Отец стукнул костылем о пол и неловко произнес:

– Кхм, кажется, господин Дрейкорн порядочный человек, даром что теург.

Затем, спохватившись, обнял меня, втянул со всхлипом воздух. Тут же выпустил из объятий, усадил на продавленную кровать, и со всей скоростью, которая позволяла больная нога, сходил к столу и принес чашку подогретого молока с медом.

Я кивнула – на слова сил уже не осталось. Как только опустошила и отставила чашку, упала на подушку и забылась сном.

Проснулась на следующий день около полудня. Болела голова, ныло разгоряченное тело, все еще укутанное в пальто хозяина. Мне было приятно чувствовать на плечах тяжесть принадлежащей ему вещи, и я с удовольствием потерлась щекой о шершавую черную ткань и втянула едва заметный аромат муската и гвоздики. Под пальто не было ничего, кроме сорочки, изодранной похотливыми руками старейшины; от воспоминаний передернуло. К счастью, возле кровати кто-то оставил традиционное платье, шаль и даже чепец.

Вышел отец, кивнул на одежду:

– Приходила твоя подруга Кендра. Вот, принесла наряд на первое время.

Затем сел рядом на кровать и сунул в руки тарелку с жидкой овсянкой.

Пока я ела, отец гладил меня по спине и молчал. Ему не терпелось приступить к расспросам, и я не стала томить его. Рассказала, как в столицу явился Освальд и обманом заставил приехать. О случившимся в доме старейшины поведала в общих чертах – не хотела тревожить.

Отец же рассказал, что последние недели старейшина устроил ему невыносимую жизнь. Пользуясь влиянием в округе, подговорил лавочников не отпускать продукты, настроил против него горожан и заставил хозяйку отказать в жилье. Затем явился и принялся лить мед: признал, что погорячился, каялся, что был низок и злопамятен, а после заявил, что ждет моего возвращения в общину со дня на день. Уверял, что я прислала ему письмо, просила принять обратно. В конце концов, обманом перевез отца в коттедж, запер и приставил псов для охраны.

Затем отец перешел к расспросам о моей жизни в столице. И вновь я не стала волновать его. О прошлых страданиях умолчала: исправить все равно ничего было нельзя. Горячо хвалила господина Дрейкорна, рассказывала, как мне повезло оказаться в его доме.

Тревога постепенно уходила с лица отца. Он лучился, жадно расспрашивал о том, что я успела повидать в Аэдисе, затем пустился в воспоминания. В столице отец провел лучшие годы своей жизни, и память о них оставалось светлой, хотя и окрашенной горечью утраты. Не могла я мучить отца откровениями о неприглядных сторонах столичной жизни, поэтому только вздыхала украдкой; знаю, господин Дрейкорн был бы мной недоволен.

Я огляделась и с тяжелым сердцем признала, что родной дом больше таковым не был. Когда отца изгнали из общины, а я уехала следом, в коттедже обосновалась Джейма, первая жена старейшины. Дом она приспособила для хранения свиных шкур, которые выделывала на продажу. В комнатах стояли рамы с натянутыми лоскутами кожи, валялись обрезки и мусор, уксусный запах дубильных веществ разъедал ноздри. По углам пыль и грязь, от моих картин и безделушек ничего не осталось. Запустение и уныние в комнатах поселило уныние и в сердце.

– Я сегодня поговорил кое с кем из послушников, – поведал отец с видом таинственным и злорадным, – в общине ходят слухи – совет старейшин решил, что Уго недостоин носить звание «просветленного». Поговаривают об изгнании. Не знаю, решатся ли они в конце концов, но прежнего доверия к нему нет.

Внизу раздался стук. Отец спустился открыть дверь, но вскоре вернулся.

– Теург спрашивал о твоем самочувствии. Заходить не стал, сказал, отправится посмотреть общинный дом собраний, – в голосе отца слышались недоумение и настороженность.

Я удивилась: что могло понадобиться хозяину в этом неприглядном строении?

Поднялась с кровати, переоделась, а затем отправилась на розыски, захватив пальто хозяина.

Господин Дрейкорн не успел уйти далеко: стоял у ворот и разглядывал соседские дома. Я робко приблизилась и вручила пальто. Он кивнул, накинул одеяние на плечи.

– Уже пришли в себя? Ваша жизненная энергия поражает. После тяжелых испытаний вмиг встаете на ноги и, судя по лицу, готовы к новым приключениям.

Встал рядом, протянул руку и осторожно стряхнул с моих волос снег, что падал крупными, редкими хлопьями, затем помог натянуть на голову шаль. Я улыбнулась и получила ответную улыбку, какую я раньше никогда не видела на суровом лице хозяина. Щеки залил жар: я смутилась, отвела глаза, но тут же встрепенулась – когда он отводил руку, успела заметить, что кожа на подушечках пальцев покраснела, как от сильного ожога. Вспомнила, как мелькали голубоватые искры, когда хозяин непостижимым образом вызвал ураган, атаковавший старейшину.

Не задумываясь, перехватила крепкое, мускулистое запястье и поднесла ладонь к лицу, чтобы рассмотреть:

– Господин Дрейкорн, кажется, вашу руку нужно обработать, – затем спросила робко. – Что произошло? Вы использовали демоново заклинание? Не знала, что им можно пользоваться таким образом… просто так, без ритуалов и жертв? Все теурги могут это?

Хозяин отнял руку и нехотя ответил:

– Никакой демоновой магии. Это был… особый фокус. Не стоило его проделывать. Не сдержался. Хотелось хорошенько припугнуть Уго. Прошу вас лишний раз не болтать об этом моем… умении.

Затем попросил, меняя тему:

– Проводите до дома собраний? Рассчитываю найти там кое-что любопытное, а ваши послушники бегут от меня, как от чумы.

Я кивнула, привычно взяла его под руку и незаметно прильнула к плечу. Было оно твердым, сильным, и это прикосновение дарило уверенность и покой.

Мы покинули двор. В воздухе повисла настороженная тишина, изредка подавали голос собаки. Когда миновали псарню сына старейшины, лай сменился тоскливым поскуливанием и рычанием – животные почувствовали присутствие господина Дрейкорна.

На улице ни человека. Робко мелькали знакомые лица в окнах, плющили носы о стекло, таращили глаза и тут же скрывались. Немыслимо: теург, отрок Тьмы на улице общины отроков Света!

– Удивительно, что в таком невеселом, суровом месте, как ваша община, смогла вырасти девушка, подобная вам, Камилла, – заметил хозяин.

Моя подруга Кендра всегда отличалась храбростью и безрассудством. Вот и сейчас она оказалась смелее остальных – решительно выскочила наперерез, словно нарочно ждала за калиткой. Мы крепко обнялись, отпрянули, заглянули друг другу в лица, разом улыбнулись. За прошедшие два месяца, которые казались вечностью, она не изменилась ни капли.

– Тебя не узнать, – с удивлением произнесла Кендра.

Разговора не получилось. Кендра косилась на господина Дрейкорна с боязливым любопытством, вести при нем беседы стеснялась, а из-за приоткрытой двери дома кто-то из родни непрестанно звал ее испуганным, свистящим шепотом. Я поблагодарила Кендру за платье и скомкано попрощалась.

С горечью призналась себе: в общине я стала чужой.

Дом собраний пустовал. В молитвенном зале было немногим теплее, чем на улице. Я вспомнила долгие часы, которые проводила здесь в толпе сонных притихших послушников, ежась от холода и желания уснуть. Захотелось уйти, я потянула господина Дрейкорна за рукав, но тот не спешил.

– Куда ведут эти двери?

– В келью Смирения. Там послушники проходят испытание терпением. Иногда отбывают наказания, если совет старейшин находит проступок тяжелым.

– Зайдем.

Господин Дрейкорн первым спустился в узкое, похожее на загон помещение с земляным полом и холодными скользкими стенами, с которых свисали ряды кандалов.

– Это еще что такое?!

– Испытание терпением назначается послушникам три раза в год, – объяснила я, – нужно провести в келье ночь в полной темноте, с закованными в цепи руками. Послушники должны искать Свет внутри себя и читать специальные молитвы, которые помогают сосредоточиться.

– С вами это тоже проделывали? – в его голосе звучал гнев.

Я невольно улыбнулась воспоминаниям.

– Конечно. Но вы напрасно хмуритесь – все не так страшно, как звучит. Это всего лишь обычай, игра, если хотите. Одновременно в келье проводят ночь шесть человек. Девушек запирали вместе с девушками. Мы с подругами не утруждали себя чтением молитв. Болтали и смеялись. Проводили время довольно неплохо. А кандалы… от их тяжести можно избавиться. Есть у меня один секрет….

– Тьма, что за жизнь вы вели! Хороша игра! Веселье танцев или девичьих посиделок в трактире вам заменяла ночь в кандалах в сыром подвале!

– Праздники у нас тоже есть, господин Дрейкорн. Жизнь в общине не так плоха, как вы вообразили. Мы живем вдали от мира, его опасности и страхи нас не касаются, а тревоги и заботы скользят мимо.

– Бывает, и узники рады остаться в тюрьме по тем же причинам.

– Здесь не умирают от голода, все знают друг друга и готовы прийти на выручку. Послушникам не приходится продавать свои жизни чернокнижникам в обмен на жалкие гроши.

– Видел я, как ваши добрые братья по вере пришли на выручку. Стояли как бараны, пока Уго тащил вас по улице. Старейшины делают из них людей без своего мнения, воли и желаний. Ведите к мощам Акселя Светлосердного – пришла пора познакомиться с этим немного неживым любителем давать советы из загробного мира.

– Рака стоит в задней комнате. Туда ходить не позволено.

– Сами видели эти мощи?

– Раз в год послушников допускают приложиться к руке Акселя, но покрыв не снимают.

– Идем.

– Но господин Дрейкорн…

Он не послушал; молча отворил неприметную деревянную дверь и вошел. Я закусила губу, на миг замешкалась, но тут же метнулась следом.

В последнем приюте Акселя Светлосердного, основателя общины Отроков Света, было темно. Потрескивал огонек в плошке с ароматным маслом, который не угасал ни днем, ни ночью; за этим следил приставленный мальчишка, который сбежал, как только увидел, что молельный зал осквернил посещением теург.

Посреди пустого помещения стояла рака из черного дерева, накрытая белым покровом. Под тяжелой тканью угадывались очертания длинного узкого предмета. Пахло ладаном и горелым маслом.

Светильник затрещал, задымил и погас. В кромешной темноте отчетливо проступил белый прямоугольник покрова, словно скрытое под ним источало бледный свет.

По спине пробежал тревожный холодок. Господин Дрейкорн достал из кармана ручной электрический фонарь и зажег.

Желтый круг света пробежал по краю раки, выхватил черную вязь рунического письма, похожую на раздавленных пауков.

– Что это за язык? Что здесь написано?

– Дракрид. Любимый язык Акселя Светлосердного. Он владел несколькими дюжинами наречий, но отчего-то уклады Отроков Света составил именно на дракриде. Может, потому, что его сложная письменность не каждому по зубам. Дракрид почти забыт в империи. Каждая руна означает слог, всего рун двести пятьдесят две.

– Вы можете их читать?

– Конечно. Здесь говорится: «помни завет отца-основателя: отверни дух свой от магии, обернись к Свету». Первая строка главной молитвы.

– Что ж, давайте поглядим на отца-основателя, ярого противника магии, – пробормотал хозяин, берясь за край покрова.

Охватило нехорошее предчувствие.

– Господин Дрейкорн, лучше не надо, – я вцепилась ему в руку, чтобы остановить. Хозяин мягко отвел мою кисть и легко сжал.

– Хочу узнать правду, Камилла. Ваша община – странное место. На Отроков Света не обращают внимания, дают жить, как хочется, но цели у ваших старейшин пугающие, хотя и выглядят благородно. Есть у меня некоторые подозрения. Нужно их проверить.

С этими словами господин Дрейкорн решительно стянул покров.

Взгляд не отвела: за последнее время довелось повидать столько ужасного, что еще одним высохшим трупом меня было не испугать. Однако увиденное не укладывалось ни в какие рамки.

Я ожидала увидеть скелет, кучу костей, обтянутых кожей.

В раке лежал высокий, неимоверно худой старик с безволосой головой и провалившимся беззубым ртом. Внешность его была ужасна. За прошедшие двести лет тление не коснулось тела, и этим труп пророка напомнил виденное в склепе императора Тебальта.

Но были отличия. Кипенно-белую высохшую кожу на руках и лице мертвеца покрывали страшные раны, трещины, в которых запеклась кровь – свежая, будто неведомый телесный недуг поразил пророка лишь пару часов назад. Бурые пятна крови проступали и на саване. Тело источало тусклое, неприятное сияние, заметное даже при свете электрического фонаря. Когда господин Дрейкорн склонился над ракой, сияние ощутимо усилилось.

Я обхватила себя руками и отшатнулась.

– Почему Аксель Светлосердный так выглядит?

Господин Дрейкорн изучал тело с непонятным выражением – на его суровом лице читалось не то отвращение, не то удовлетворение.

В ответ на мои слова он медленно произнес:

– Не Аксель, Камилла. Перед вами инквизитор Аурелиус собственной мертвой персоной.

У меня отвисла челюсть.

Послышался стук, шум шагов и в комнату ворвался старейшина Уго. Глаза с желтыми белками вращались в орбитах, рот дергался, дыхание вырывалось со свистом. Половина лица почернела от недавнего синяка.

– Теперь ты знаешь правду, теург, – выплюнул старейшина с ненавистью. – Доложишь своему незримому покровителю? Или Валефару? Или пожелаешь взять сторону ренегата Арбателя? Богатый выбор, теург! Какие возможности перед тобой открываются!

Я не понимала, о чем идет речь, но по лицу господина Дрейкорна поняла, что старейшина нес что-то ужасное. Старейшина тем временем заметил меня, попытался принять скорбный вид, и заговорил тоном, в котором смешивались желчь и патока:

– Жаль, что так вышло, Камилла. И все же ты глупа, неимоверно глупа, девочка. Я разочарован. Ведомо ли тебе, кто твой господин и что он хочет от тебя?

Хозяин мягко подтолкнул к двери:

– Бегите домой, Камилла. Нам со старейшиной лучше потолковать наедине. Глянем на ваши уклады и древние письмена. Не откажешь в любезности, Уго? Уверен, там найдется немало интересного. Будешь переводить, вашего древнего наречия я не знаю.

Старейшина бросил страшный взгляд, но возразить не смел. Не хотелось оставлять хозяина наедине с подлецом, но я подчинилась. От открытий голова шла кругом, растерянность сменилась тревогой; против воли я оказалась замешана в события, которые даже вообразить не могла. Хуже всего, что роль в них мне отведена одна из главных.

Не спеша побрела к коттеджу, вдыхая знакомые с детства запахи и прислушиваясь к привычным звукам. Радости от возвращения домой не было, как и не было ощущения, что община осталась местом, куда хочется вернуться после долгих странствий.

В доме встретили звуки оживленной беседы: к своему удивлению, на кухне я застала Кассиуса, который напористо втолковывал что-то моему отцу, сохраняя на лице преувеличенно вежливое выражение. Отец кивал с видом польщенным и растерянным. Время от времени пытался было возражать в силу характера – просто оттого, что не мог не ерепенится в присутствии людей выше его по статусу – но тут же замолкал.

Когда я вошла, разговор прекратился. Кассиус засмеялся, спросил о самочувствии и настроении, поинтересовался, куда я девала хозяина. Затем велел собираться в обратный путь и исчез, не отвечая на расспросы.

Я не знала, какие планы были у хозяина на меня, но одна забота грызла сильнее остальных.

– Папа, ты должен поехать со мной. Как-нибудь устроимся в Аэдисе вместе. Снимем квартиру, может, получиться найти тебе работу…

– Нет-нет, дочь. Зачем тебе обуза? Тебе надо веселиться, брать от жизни всё, а не ходить за никчемным инвалидом. Из-за меня, чего, доброго, упустишь блистательные возможности, которые ждут тебя в столице на каждом углу – о, я это точно знаю, не вечно же тебе быть на побегушках у теурга! Но нет, не скажу дурного слова о господине Дрейкорне, не беспокойся. Он все устроил наилучшим способом. Этот молодой человек, Кассиус, сообщил, что имел разговор с доктором в Олхейме. Тот согласился взять меня помощником, а господин Дрейкорн выкупил ту хибару, в которой я жил в последние месяцы; заявил, это самое малое, что он может сделать для нашей семьи после того, как из-за его недосмотра с тобой приключилось это… кхм… неприятное происшествие. Конечно, я расплачусь с ним – потом, постепенно.

– О, нет! – прошептала я в ужасе. Показной бунтарский дух отца не мешал ему принимать помощь как само собой разумеющееся, если предлагали с почтением. Я была расстроена. Теперь не только я, но и отец по уши увязли в долгах господину Дрейкорну. Сколь ни была глубока моя благодарность, такая зависимость не нравилась.

Когда хозяин заявился в коттедж, я попробовала завести разговор, но слушать он не пожелал.

– Камилла, сделайте одолжение – примите все, как есть. Не докучайте сегодня возражениями. У меня выдался тяжелый день. Битвы с вашей совестью я уже не выдержу.

Глянула на него внимательнее и забеспокоилась: хозяин провел в доме собраний несколько часов. Черты его странно изменились, он был бледен, скулы заострились, на лице печать глубокой усталости. Он заслуживал покоя, и я замолчала. Что за тайны общины Отроков Света открылись ему? Что произошло между ним и старейшиной после того, как я ушла?

«Стальной Аспид» отправлялся из Олхейма поздним вечером, когда навалились сумерки. В молчании наша небольшая компания стояла на вокзале. Проводить меня пришли только отец и Кендра. Без лишних слов мы обнялись, я по специальной платформе перешла в вагон, обер-кондуктор замкнул дверь, низко рявкнул гудок, поезд завибрировал,загрохотали сферы. Олхейм уплыл прочь.

Прошли в вагон первого класса.

– Поезд переполнен, придется, тебе, Камилла, делить с нами купе, отдельного не нашлось – извинился Кассиус.

Вагон первого класса ничем не напоминал тот сарай, в котором мне доводилось путешествовать. Вибрации и грохот сфер гасились и были едва слышны, в купе горел светильник, еле-еле рассеивая полумрак. Диваны с бархатной обивкой, занавеси на окнах, шкафчики для одежды; уют и роскошь в каждой детали.

Я в изнеможении опустилась на мягкое сиденье. Мысли в голове скакали, как белки, тревогу сменяло умиротворение, но радость меркла, стоило лишь подумать о том, что случилось недавно и о том, что ждало впереди.

Кассиус глянул на мое унылое лицо, сел ближе, ловким движением достал из заднего кармана колоду хорошо потрепанных карт и принялся веселить фокусами. Я вежливо улыбалась.

Господин Дрейкорн пребывал в угрюмом настроении: откинулся на бархатные подушки, скрестил руки на груди, вытянул ноги, прикрыл веки и будто задремал, но я видела, как время от времени его глаза блестели в полумраке – следил за мной исподтишка.

Кассиусу скоро наскучило сидеть на одном месте. Он спрятал карты и поднялся.

– Прогуляюсь-ка по вагону. Видел, в буфете собралась неплохая компания за партией в джингу – банкир, чиновник и теург третьего ранга, и все жаждут расстаться с деньгами. Готов им в этом помочь.

Мы остались с господином Дрейкорном вдвоем.

Я пересела к нему и осторожно потормошила за рукав. Хозяин нехотя открыл глаза и повернул голову.

– Господин Дрейкорн, вы не спите?

– Полагаю, ответ «сплю» вас не устроит, Камилла.

Его лицо скрывал сумрак и тон был неприветлив, но все же шестым чувством я поняла, что он улыбался, и осмелела:

– Прошу, господин Дрейкорн, утолите мое любопытство. Хочу знать, что произошло. Почему вы решили, что мощи основателя общины – это инквизитор Аурелиус? О чем вы разговаривали со старейшиной? Все так странно, не знаю, что и думать.

Затем запоздало раскаялась:

– Простите, что надоедаю. Вам нужен отдых, а я...

Хозяин вздохнул и сел прямо.

– Не стоит извиняться. С того момента, как мы зашли в поезд, я ждал, когда начнете приставать с расспросами. Заметил, как покусываете губы и поглядываете с нетерпением. Хорошо. Пора вам узнать правду. Вспомним, что вам известно об инквизиторе Аурелиусе, чей дневник мы так упорно собираем по листочку уже который месяц.

Итак, инквизитор Аурелиус заключил договор с демонами-архонтами Арбателем и Барензаром, чтобы обрести жизнь и могущество. В качестве жертвы он отправил на костер триста человек, затем провел ритуал Слияния – отдал свое тело демону Арбателю. Ритуал прошел вполне удачно, хотя обещанной безграничной силы инквизитору обрести не удалось. Считается, что дневник, который мы ищем, дает ответ на эту загадку.

После ритуала инквизитор разгромил пол-столицы и исчез. Теперь известно, что он не рассыпался в прах, как все одержимые; понукаемый своим демоном, он бежал, укрылся в провинции и создал вашу общину Отроков Света.

– Но зачем, господин Дрейкорн? Отроки Света выступают против магии и призывают отказаться от услуг демонов!

– Терпение, я к этому подхожу. Итак, бессмертие инквизитор не обрел, хотя неплохо продлил свои годы. После смерти Аурелиуса демон не пожелал покидать мертвое тело. Для вызова была принесена огромная жертва, жизненные силы погибших на костре магов питают демона до сих пор.

Освободись он, пришлось бы ему вернуться в незримое царство. Заключив договор с инквизитором, демоны Арбатель и Барензар нарушили правила и стали демонами-ренегатами, изгнанниками среди себе подобных. Третий демон-архонт Валефар жаждет мести.

Итак, демон Арбатель затаился – ждал, когда отыщется новый подходящий сосуд. Сложно найти человека, который может принять демоническое создание из другого мира. Случаю он решил не доверять. Вся ваша община, Камилла, служила одной цели – вырастить, подготовить для демона подходящего человека. Поэтому инквизитор, приняв имя Акселя Светлосердного, создал свою религию, специальные обряды и уклады, а старейшины служили его посредниками.

Отчего же запрет на использование магии, спрашиваете вы. Все просто – демон Арбатель не хотел, чтобы его пристанище открылось последнему демону-архонту Валефару. Мы мало знаем о мире демонов, но известно, что между архонтами существует зависть и соперничество. Ваши послушники живут в изоляции, чтобы не привлекать внимание других демонических сущностей. Из числа послушников демон Арбатель стремился выбрать новый сосуд, тело, которое ему подойдет. И, Камилла… он нашел это тело. Есть в вас какие-то свойства, которые делают вас или ваше будущее дитя идеальным сосудом. Демон нашептал это старейшине.

От услышанного меня охватила глубокая растерянность.

– В голове не укладывается, господин Дрейкорн. Откуда такие предположения?

– Просто поверьте, Камилла. Я знаю точно.

– Мне грозит опасность?

Господин Дрейкорн ответил не сразу, а когда заговорил, в голосе его звучала тяжелая усталость:

– Уже нет, Камилла. Не от старейшины, по крайней мере. Я не просто так остался у мощей инквизитора в компании с милейшим Уго. Пришлось нелегко... еще никто из теургов не делал то, что довелось сделать мне. Теперь все кончено – Арбатель покинул мир людей, а лже-Аксель превратился в горсть праха.

Мы помолчали. Я понимала, что господин Дрейкорн совершил нечто очень важное, что потребовало от него огромных усилий и решимости, но от мрачного мира теургов я была далека, и с трудом ухватывала значение того, что произошло. На что пришлось ему пойти, чтобы осуществить задуманное?

– Что теперь будет с общиной?

– Ничего. Полагаю, так и будут жить, как жили. Старейшина не станет открывать правду – пришлось заставить его молчать.

– Но почему?

Господин Дрейкорн всмотрелся в меня сквозь темноту – глаза сверкнули, как у затаившегося в логове хищника – и произнес с нажимом:

– Никто не должен знать о случившимся, Камилла. Именно поэтому я пощадил Уго и не стану сдавать его Совету Одиннадцати и судебному триумвирату. Прошу, пока не спрашивайте, почему так важно сохранить тайну Аурелиуса. В любом случае, с ним покончено.

Меня волновали и другие вещи.

– Что имел в виду старейшина, когда говорил о вашем незримом покровителе?

– Не стоит об этом, Камилла.

Я не отступала.

– А то лицо, что явилось мне в дыму? Кто это был?

– Пока не уверен. Вы видели его хоть раз после того ритуала в Адитуме?

– Нет, ни разу.

– Тогда не думайте об этом. Но если призрак объявится опять – дайте мне знать.

– Но почему…

– Довольно, Камилла. Слишком много вопросов. В свое время вы получите ответы. Смотрите, Кассиус забыл свою любимую фляжку с джином. Давайте-ка опустошим ее, пока он не хватился. Здесь довольно прохладно, я не прочь согреться. Вы пьете алкоголь?

– Однажды я попробовала пиво...

– Тогда хлебните один глоток, не больше.

Я нерешительно взяла фляжку и из любопытства сделала не один, а три глотка. Горло обожгло, я закашлялась. Стало жарко, в голове непривычно зашумело.

Хозяин забрал фляжку и сам хорошенько приложился несколько раз.

Разговор зашел на другие темы. Господин Дрейкорн заметно оживился и старался развеселить меня: расспрашивал об оставшихся в общине подругах, поведал пару забавных приключений, которые выпали на долю Кассиуса в ночных клубах.

– Плохой я друг, Камилла. Парень пропадает на глазах. Следовало давно пристроить его к себе на корабль. Там бы у него времени на игру и выпивку не осталось. Но нет – он уперся, как осел, и прожигает жизнь почем зря. Скажу откровенно, управляющий из него вышел никудышный.

Затем господин Дрейкорн согласился рассказать несколько морских историй, которые я так любила. Он говорил; я слушала и украдкой разглядывала его. Он был небрит и выглядел усталым. Темнели провалы щек, от черной щетины на скулах и подбородке, от падающих густых теней, его черты казались резче, чем обычно. Но все же он оставался привлекательным мужчиной, и мне нравилось его рассматривать – таясь, украдкой.

Постепенно я успокоилась, неприятные воспоминания и открытия последних часов сгладились. Стало весело: я не удержалась от смеха посреди истории о боцмане, которого капитан «Центавра», известный странным чувством юмора, на пари заставил нести вахту в женской юбке и чепце.

Неожиданно господин Дрейкорн замолчал, придвинулся – так близко, что его рука легла мне за спину – и наклонился, всматриваясь мне в лицо, словно рассчитывая разглядеть что-то новое.

– Странно, – произнес он медленно, – когда я приглядывался к вам на следующее утро после той неудачной первой встречи в библиотеке, решил: вот девушка, которая любит от души посмеяться. Но сейчас понял – за все время вашего смеха я не слышал ни разу. Вы улыбались – быстро, робко, но не смеялись. Впрочем, неудивительно. Поводов веселитьсяу вас не было. Жаль. Оказывается, вы смеетесь, как ребенок.

– Я изо всех сил стараюсь взрослеть медленнее, чтобы не забыть, каково это – смеяться от души, как в детстве, – попробовала я отшутиться, страдая от неловкого разговора.

– Выходит, я впервые вижу вас настоящей, какая вы есть, – продолжил господин Дрейкорн странные рассуждения. Не зная, что ответить, я выпалила растерянно:

– Думаю, и мне пока не довелось видеть вас настоящим.

Наконец он замолчал, выпрямился и убрал руку; от неожиданного движения я вздрогнула.

– Какой, однако, холод в этих первоклассных купе! Вам лучше сесть на диван с ногами, Камилла – по полу дует сквозняк, не хватало, чтобы простудились. Или возьмите плед в том шкафчике.

Я выбрала второе; поднялась, чтобы достать плед. Поезд некстати подскочил в каменной колее, вагон тряхнуло. Ноги подкосились: господин Дрейкорн взял меня за локоть, чтобы поддержать, но потянул слишком сильно. Я утратила равновесие и неловко, боком упала к нему на колени.

Его руки обвились вокруг меня. Попыталась подняться; хозяин не пустил. Я растерялась.

– Вам удобно, Камилла?

– Не особо. Позвольте, я встану, господин Дрейкорн.

– Потерпите минутку, прошу. Мне нравится держать вас. Вы словно птичка или котенок. Не припомню, чтобы женщины с таким хрупким телом раньше бывали в моих объятьях.

Я насторожилась, возмутилась, но не испугалась; что за шутки!

– Не стоило пить джин на голодный желудок, господин Дрейкорн. Хмель ударил вам в голову.

Он не отпускал. Передвинул ноги, чтобы мне было удобнее – на бедрах перекатились твердые как сталь мускулы.

На мой затылок легла горячая, жесткая ладонь. Темные глаза прищурились, смотрели испытующе. Ладонь двинулась вверх, ловкие пальцы скользнули в слабо закрученный пучок и вытащили шпильку. Волосы рассыпались по плечам и спине.

– Так гораздо лучше, – проговорил он тихо.

Я разволновалась. Что на него нашло? Неужели совсем пьян?

Сердце стучало, джин будоражил кровь, грудь затопило темное, неясное чувство, которое я испытывала в присутствии хозяина с первой встречи. Словно я предвкушала что-то и одновременно опасалась.

Я потеряла контроль над ситуацией, а господин Дрейкорн – остатки здравого смысла. Ладонь на затылке все настойчивее заставляла наклониться ближе; вот я уже чувствовала, как кожу на шее ласкает теплое дыхание. Рука, что удерживала талию, медленно скользнула по изгибу спины. Сердце заколотилось. Добром это кончиться не могло. Пришлось упереться в его каменные плечи изо всех сил.

– Отпустите же!

Он повиновался, помог встать. Затем шумно выдохнул и крепко потер лоб.

Губы пересохли. Я радовалась, что сумрак скрыл мои заалевшие щеки, и остро жалела, что хозяин меня послушался.

– Простите, Камилла. Я действительно захмелел… хотя джин тут ни при чем. Не имел в виду ничего дурного. Хотел пошутить, вышло неудачно. Напугал вас. Представляю, как вам неприятны мужские прикосновения после того, что произошло в доме у старейшины. Наверное,вы здорово на меня обиделись. Теперь будете дичиться, и избегать всеми правдами и неправдами.

В его голосе звучало сожаление и досада. Я пробормотала, не думая, что говорю:

– Пустое, господин Дрейкорн. Ваши прикосновения не были мне неприятны.

Тут же прикусила язык. Проклятый алкоголь!

Глаза хозяина насмешливо блеснули в полумраке,

– Рад это слышать. Ложитесь-ка спать, госпожа Камилла. Пойду поищу Кассиуса. Чутье подсказывает, его пора спасать, пока он не просадил все деньги или не оказался бит за нечистую игру. (3303c)

Я радовалась, что Джаспер ушел; после произошедшего мне было бы мучительно неловко оставаться с ним наедине. Приложила ладони к пылающим щекам, забилась в угол возле окна и сидела так час или больше, бездумно глядя в темноту за окном и прислушиваясь к стуку вагонов и своего сердца. В конце концов, не заметила, как задремала.

Когда открыла глаза, чернота в окне сменилась зимней утренней серостью и хмарью. Поезд тянулся вдоль краснокирпичных складов и промышленных конструкций, которые вскоре сменили изящные старинные особняки и современные демонические строения – одно причудливее другого.

На диване напротив сидел и потягивался Кассиус с видом хмурым и помятым. Господина Дрейкорна не было. Я тихо пожелала управляющему доброго утра и откинула плед, которым кто-то укутал меня, пока я спала.