ГЛАВА 25

ГЛАВА 25

Дарья

Ванюшка спит, подперев щечку кулаком. А я мечусь по комнате. И ведь не сбежать. Бежать из собственного дома — верх идиотизма.

Утро. Скоро придет утро. Проснется солнцем за чертовым окном. Скоро будить Ванечку. Совсем скоро, главное — не отрубиться и не проспать. Слава богу, карантин в саду закончился.

Иду в кухню. На автомате наливаю в сотейник молоко, достаю пачку какао. Сегодня нужно порадовать сына, подсластить пилюлю. Не любит мой мальчик детский сад.

На завтрак сделаю любимые горячие бутерброды Ванечки с куриным филе и яйцом. И какао с зефирками и...

— Меня накормишь? — вздрагиваю. Каменею спиной, за которой стоит Даров. — Уууу, фирменные бутеры Чебурашки. С ветчиной дешманской?

— С курицей. Слушай, Игорь. У тебя же отдельный холодильник, и...

— Зажала больному несчастному мужику сэндвич. Злюка ты, Дашулья. А я хотел тебя порадовать.

— Хотел съехать? — ухмыляюсь я. Ставлю перед этим мерзавцем тарелку с уродливым кривым бутербродом. Моим фирменным. Кривым-косым, подпаленным с одной стороны. Ну не получаются у меня красивые. Зато вкусно. Я отдала этому оглоеду свой завтрак. Он отхлебывает какао из моей чашки. Жмурится. Иногда даже Даров похож на человека.

— Хотел тебе аванс выплатить. Ну, чтобы у тебя был стимул меня облизывать активнее. Ухаживать там. Ну и на пижаму новую. А то халат этот... Ужасный халат. И ты...

— Вкусно? — перебиваю я мерзавца, который ощупывает взглядом мой халат. В чем-то он прав. Тряпка действительно омерзительная. Фланелевый шлафрок на пуговицах, как у технички. Но очень удобный. И я его любила до сегодняшнего дня.

— Ошеломительно. Особенно обугленная корочка. Пацана ты вырастишь гурманом.

— Мой сын не твоего ума дела, — выдыхаю я.

— Твой? От кого он, Даша? В процессе создания человека участвуют двое.

— Ты... Да пошел ты, — я задыхаюсь. Чувствую, как пол качается у меня под ногами, как палуба корабля. — Отец с моего сына...

— Герой. Это я уже слышал, — снова улыбается Даров, вгрызаясь в обугленную корку. Щурится. Мычит. Не от удовольствия же?

— Он не герой. Точно. Совсем не герой он, Игорь. Его отец подонок и гад. Он нас бросил. Но это тебя совсем не касается. Абсолютно точно.

— Мама... Это же не правда? Это же...? — голосок Ванюшки дрожит. Господи. Когда же он вошел? Я так испугалась, так пыталась отвлечь Дарова, что потеряла всякую осторожность. — Ты обманываешь, да? Дядьку этого обманываешь? Мой же папа... Он же...

— Ванечка, милый. Ну конечно, — всхлипываю я. Как же я сейчас ненавижу сидящего за столом мужчину. Он принес в наш с сыном мир сплошную разруху. — Конечно, твой папа...

— Ну же. Скажи ему правду.

— Какую правду, Даров? Чего ты добиваешься? Чего? Ты хочешь, чтобы я сказала моему маленькому сыну, что его отец умер семь лет назад, не разбившись в ущелье? Он просто умер, исчез, пропал для меня навсегда, — чеканю я слова, стараясь не сорваться в крик, чтобы не напугать еще больше плачущего босого мальчика, прижимающего к груди старого косорылого медвежонка без уха. Я врала ему, что это последний подарок его папы. Я врала всю жизнь. И я страшно устала.

— Ваня, послушай...

Мой мальчик срывается с места, бежит в свою комнату. Я точно знаю, что сейчас он залезет в шкаф, как это делает всегда, когда ему страшно или ужасно плохо. И я буду сидеть на полу возле гардероба... Только вот обычно я знаю, что сказать. А сегодня... Сегодня нет у меня ни слов, ни сил...

— Я так понимаю, бутерброд можно мне и второй съесть, — словно хлыстом бьет меня в спину насмешливый окрик. — Правды-то все равно от тебя не дождешься. Ты же врушка.

— Да подавись ты, — сиплю я. Спотыкаюсь о брошенного медвежонка-предателя.

Я молча сижу у шкафа, из которого несутся тихие всхлипывания. И не знаю, какие слова сейчас нужно говорить. Но внутренне понимаю, что лучше пока молчать. Мой сын все поймет.

— Вань, послушай, — наконец не выдерживаю я. — Нам же хорошо с тобой. Ты прости меня, я просто хотела...

— Уйди, — снова всхлипывает мой маленький, мой любимый, мой Ванечка. Я когда его на руки взяла впервые, осознала, что он моя жизнь. Что я не одна больше. И что он меня не предаст, единственный. А получается, я его предала и обманула.

— Ты прости меня. Я хотела тебя уберечь, понимаешь?

Снова всхлип и тишина. Такая звенящая, что ушам больно. Дверь в комнату тихо скрипит. Пусть это не Даров будет, Господи. Пусть он просто оставит нас в покое.

— Слышь, ушастый. Я спать хочу смертельно. А вы тут расположились. Не дом, а шкатулка с погремушками.

— Ты плохой, — всхлипывает мой сын в шкафу. Надо же. Меня он не удостоил ответом.

— Я-то? Да нормальный я. Честный просто, — хмыкает этот «честный» мерзавец. Валится в кресло-мешок. Интересно, как он с него вставать будет с костылями своими? Я точно не стану помогать. — Слушай, взрослые иногда такую дичь творят, ужас. Особенно мамы. Но они просто пытаются защитить. Черт, что я несу? Выходи и проваливай. В садике уже всю кашу поди съели без тебя. И я отдохну от вас. Ты же до вечера будешь горшок полировать в этом детском аду.

— Сам ты... гадкий дядька, — распахивает дверцу шкафа Ванечка. — И мама у меня самая лучшая. И она не обманывала, а хотела, чтобы я не думал, что у меня папа плохой. Он же плохой, мам? Я не буду как он.

Мой мальчик обвивает ручками мою шею. И я чувствую, как слезы обжигают щеки.

— Ну и славно. Разобрались. Иди, корми сокровище свое. Готовишь ты, конечно, фуфлово. Слышь, ушастый, на какао налегай. Какао норм.

Пока Ванюша пьет какао, я возвращаюсь в оккупированную Даровым детскую. Как я и предполагала, подняться из кресла он не смог. Так и сидит, уставившись в потолок.

— Не за что, — хмыкает мой персональный кошмар.

— В смысле? — ошарашенно спрашиваю я.

— Ну я же помог тебе с сыном.

— Ты? Если бы не ты, ничего бы не было. Ты...

— Слушай, а его отец вообще в курсе, что у него есть сын?

Еще немного, и у меня остановится сердце. Даров смотрит, как мне кажется, прямо в мою душу. Серьезно смотрит, обжигающе. Слишком пристально.

— Он ему не нужен. Этого достаточно.

— Жаль. Слушай. Мне бы нужен был. Но увы, я бесплоден.

Дышу. Через раз дышу. Господи, он играет со мной. Или...?

— Ты ведь знала, поэтому ты...

— Мне пора, — перебиваю я Дарова. Он заблуждается, не бесплоден он. Но мне на руку его эта уверенность. — Через полчаса я вернусь. Чтоб духу твоего не было тут. Деньги свои и угрозы засунь себе...

— А ты ведь не угроз боишься, Понка? Чего ты боишься? Я все равно выясню, — скалится Даров.

— Через полчаса. Будешь тут — вызову полицию, — мямлю я. Мне страшно.