ГЛАВА 36

ГЛАВА 36

Игорь Даров

— Игорь.

— Что?

— А ты меня любил когда-нибудь? — вымученный вопрос. Я слышу усталость в её голосе. Сложный вопрос, потому что...

Я молча иду к выходу из палаты. Любил? Нет, я не любил её. Я её боготворил. Я хотел прожить с ней жизнь. Я чуть не сдох, когда потерял её.

Да и на черта ей мой ответ? Спасительница, блин. Дура.

Прихожу в себя только в машине. Ударяю руками по рулю. Крик рвётся наружу и глохнет в тесном салоне. Становится тихо. Слишком тихо. Только дыхание и стук крови в висках.

Как же я хочу ей верить. Ужасно хочу. И боюсь. Боюсь, что никогда не закрою этот гребаный гештальт, потому что я готов прямо сейчас вернуться обратно. Схватить Дарбю в охапку и больше не отпускать никогда. Только вот как быть со страхом, что она снова пойдёт «спасать» меня? Снова утечёт сквозь пальцы, как мультяшный призрак, оставив пустоту не только в моих руках.

Вздрагиваю от тихого скрежета. Кто-то стучит по стеклу, как в фильме ужасов. Настойчиво и в то же время вкрадчиво. Сначала мне кажется, что это в голове. Как будто что-то скребётся изнутри, не даёт успокоиться. Потом звук повторяется. Уже снаружи.

Поворачиваю голову и вижу улыбающуюся детскую физиономию, смешную, ушастую и беззубую. Это ведь... Я вижу в нём себя. Теперь вижу. Слишком отчётливо. Может, просто выдаю желаемое за действительное? Может.

Какая-то фанаберия, ей-богу. Я всю жизнь живу с мыслью, что отцом не стану. А тут... А может, ошибка? Скорее всего, ошибка.

— Дядь, привет, — подскакивает мальчишка, как мартышонок. — Ух ты. Ты к маме приехал, да? Мы с Томой тоже, ага. Мороженку маме привезли и трусы.

— Трусы? — хмыкаю я, вываливаясь на улицу.

— Ага. И мороженку. Мама любит с орешками. А я люблю с вареньем. Мама, знаешь, какое вкусное варенье делает из яблок? Вкуснющее.

Знаю. Я тоже обожаю варенье из яблок. Дашка всегда добавляла в него корицу и ваниль. В жизни больше ничего не ел вкуснее. И Дашка всегда пахла яблоком. И сейчас...

— А Тома сказала, что мама просто немножко заболела. Дядь, а я на хоккей буду ходить, Тома сказала, ага. А мы скоро поедем в другой город. Мама устроится на работу, и мы на поезде поедем с Томой. Она билеты купила, ага. Я ни разу на поезде не ездил. Ты ездил?

— Ездил. Подожди, что ты говоришь? Вы собираетесь уехать отсюда. Вы...?

— Вот ты где, — недовольный голос Тамары звучит как удар хлыста. Режет по нервам. — Ванька, когда ты слушаться начнёшь. Сто раз тебе говорила: не убегай. И почему ты разговариваешь с этим... незнакомыми? Мы с тобой уже обсуждали...

— Том, ты чего? Это же наш дядька, — таращит глазёнки мой сын. И я вижу в нём себя. Наконец вижу. И сомнения все тают, как туман на солнце. — Он знакомый.

— Знакомый, — ухмыляется подруга Даши. — Лучшее определение. Знакомый дядька, которому тут делать нечего. Какого лешего ты припёрся, Даров? Чтобы снова жизнь всем испортить? У тебя это шикарно получается.

— И тебе здравствуй, пиявка? — щерюсь я. Тома изменилась. Из угловатой девчонки превратилась в стервозную бабу. Пиявкой её звали все на курсе. Интересно, почему?

— Тёть Том, а почему пиявка? А пиявки — это как в «Буратино», про Дуремара, да?

Я даже не слышу, что он говорит. В голове только одно: «Он мой».

— Ванечка, иди вон цветочек сорви, маме подарим, — улыбается Тома одними губами. Провожает мальчишку ледяным взглядом, переводит его на меня. — Даров, зачем тебе всё это? Ты же видел, как тебе Дашка рога наставила. Или тебе нравятся такие извращения, Игорёк?

— Я вообще затейник, — ухмыляюсь я. — А ещё очень изобретательный. Ты даже не представляешь, что я с тобой сделаю, если узнаю, что это ты всё подстроила. И мой сын...

— О, так ты уже знаешь? И что? Отберёшь у Дашуты ребёнка?

— Нет. Она мать. Настоящая. Она его любит.

— Так и знала, что ты слабак. Я бы отобрала. Что он с ней увидит? А ты же у нас всемогущий. Ванечка, идём, мама заждалась, — кричит пацану Тома. Чёрт, я не знаю, что думать, что делать. — Не отберёшь. Ты слабак, Даров. И выбрал не ту бабу только поэтому. А я ведь за тобой по углям готова была идти. — Жаль, что ты такой мягкий, Даров. Очень жаль. Ну ничего. Мы с Ванюшей без тебя проживём. А вот ты... Прощай, Игоречек.

— Ты противоречишь себе, Тома. Слабак не может быть всесильным. И Дарья не баба. А вот ты... Дешёвка.

Ваня подбегает с букетом одуванчиков, зажатым в кулачке. Разве можно отобрать у Дарьи смысл жизни? Даже я не способен на такое.

— Дядь, пока. А ты знаешь чего? Ты приходи в дворец спорта. Мы с тобой поиграем в хоккей. У тебя же ножка прошла уже? У меня, знаешь, какая новая форма? Закачаешься. И клюшка. И коньки. Я тебя обыграю.

— А у него ничего и не болело. Правда же, дядя Игорь? Скажи ребёнку правду. Хотя бы не всю. Хотя бы кроху. Вань, этот дядя — врун и притворщик, — хихикает чёртова змея. Берёт за руку моего сына. МОЕГО. Я в этом уверен. И правду я узнаю.

Я смотрю им вслед. Смотрю, как Ваня цепляется за руку Тамары и подпрыгивает на каждом шаге, будто не чувствует веса земли. Маленький, живой, слишком настоящий. Если я ошибся, то сломал всех нас. И этого не изменить уже. Или ещё можно.

Что-то тянет, рвёт душу. И самое странное и пугающее — я начинаю прозревать и верить. Семь лет жил как во сне. Чёрт, а если Дашка не врёт? Тогда? Тогда я идиот и сам всё разрушил.