ГЛАВА 38

ГЛАВА 38

Игорь Даров

“Я так и не смог тебя простить, забыть”

Глупо. Черт, как глупо. И цветы эти идиотские... Выгляжу я как глупый нерешительный подросток. А ведь Дашка не любит розы. Почему-то дурацкими гладиолусами она всегда восхищалась. И это было прекрасно, потому что их было проще найти на городских клумбах. Она хмурилась, называла меня вандалом, а потом зарывалась лицом в криво-наломанные длинные цветные стрелы, и я точно знал, что она улыбается в них, чтобы я не видел.

Кольцо, болтающееся на цепочке возле сердца, кажется, скоро прожжет в нем дыру.

И вот я приду, и что скажу ей? Что? “Дашка... мы дураки” “Я тебя простил давно” “Давай попробуем сначала”

Несусветный идиотизм. Если она не врала, то я упустил целую жизнь — рождение сына, кучу дней и ночей с той, кого любил... Люблю, до сих пор. Черт, как трудно было это снова осознать. Понять, что я ее не ненавидел, а не мог забыть.

А если все-таки она мне изменила, то это вообще вышка. Тогда я ушастый осел.

Уродские розы. Костя купил самый неправильный букет.

Все неправильно. Чудовищно неправильно мы прожили семь лет. И это не исправить.

— А ее выписали, — смотрит на меня медсестра с улыбкой. — Ее подруга забрала еще утром. Приехала с мальчиком и забрала. Доктор счел, что нет никаких угроз и разрешил Дарье домой ехать. Ой. Мальчишка у нее такой шебутной, очень симпатичный. Сказал, что скоро они с мамой уедут далеко-далеко. И что мама найдет им хорошего папу, представляете? Дети такие непосредственные. Жалко мальчонку. Видать, не хватает ему папки. Ох, родители, творят не пойми что. А страдают дети потом. Простите, я не... Вы в порядке?

— Да, — сдавленно выдыхаю я. Бросаю мерзкий букет на стойку регистратуры. — Выкиньте.

— Такую красоту? Слушайте, можно я себе возьму? Поставим в вазу. Нас с девочками порадуют цветочки. Мне таких не дарит никто, — выдыхает чертова девка. Я не слушаю ее болтовню. Почти бегу к стеклянным дверям. Они уедут. Уедут в другой город, в другую жизнь. Дарья бежит от меня? Боится? Но чего? Бояться она может только одного — что я отберу у нее Ваньку. И я точно знаю, кто внушил ей эту мысль. И почти на сто процентов уверен, что Дарья не виновата ни в чем. Просто меня развела как лоха обиженная баба. Я козел, прав маленький конопатый мальчишка. Не рогатый только. Не хватает у меня в организме, видать, нет совсем даже не кальция.

Двери разъезжаются слишком медленно. В лицо бьет не по-весеннему ледяной воздух. Отрезвляет. Они уедут. Уедут и тогда точно уже ничего будет не вернуть. Я найду ее, но... Дарья никогда меня не простит.

— Костя, — я ору в трубку. Бегу к машине. — Адрес Тамары, подруги Дарьи, знаешь? Поезжай туда. Глаз не спускай с Дарьи и мальчика. Я выезжаю.

— Босс, я давно тут. Пасу объект. Ваша Дарья загрузила багаж в машину подруги, сейчас движется к выезду из города. Пацан остался в квартире. Я поставил маяк на тачку на всякий...

— За ней. Быстро. Скинь мне локацию, я выезжаю, — хриплю, борясь с душным предчувствием беды. Сажусь в машину, с силой захлопываю дверь. Руки на руле до боли в костяшках. Слушаю рык мотора. Телефон звякает оповещением. Далеко. Я чертовски далеко. Костя ближе, но...

Я хоть и знаю этот чертов город, плутаю по запутанным улицам, загибаясь от яростного бессилия. Время не замечаю. Слушаю музыку, несущуюся из аудиосистемы, пытаясь успокоить демонов, рвущих мою душу. Дарья хороший водитель, она...

Телефонный звонок разрывает какую-то джазовую композицию, льющуюся из динамиков. Сердце колотится в ребра. Сначала я ничего не слышу, кроме гула, шума, криков отдаленных. Но знаю уже, что что-то произошло.

— Костя, — я ору на всю машину, как чокнутый.

— Шеф... — голос у моего помощника странный, механический, не живой. — Тут авария. Минут тридцать назад... Я бы не успел все равно. Да и ничего бы не смог сделать. Машина влетела в отбойник. Свидетели говорят...

Я не слышу больше ничего. Вдавливаю в пол педаль газа. Рук, сведенных судорогой на руле, не чувствую.

— Дарья? — выдавливаю из себя толчками самое главное в моей жизни имя.

— Пока нет информации. Менты морозятся. Босс, я перезвоню. Приехали спасатели и скоряки. Она в машине еще. Черт... Вырезать будут автогеном. Ее зажало... Я помогу...

— Костя...

Я слушаю гудки, сводящие с ума. Сердце колотится в ушах, оглушительно.

Разворачиваю машину. Не обращая внимания на чьи-то недовольные крики, сигналы. Страшно. Страшно до одури. Безысходно. А если я опоздал? Как я буду жить без нее?

Дарья лежит на асфальте. Просто на потрескавшемся сером камне. И я готов убить всех, кто так кощунственно поступил с моей спящей красавицей. Над ней склонились медики.

— Пусти, — рычу я, пытаясь прорваться к моей женщине, к моей Дарье. Даже не вижу, кто держит меня. Ничего не вижу вокруг, кроме изломанной Понки, неподвижной и безжизненной. — Бью наугад. Хватка слабнет, и я рушусь на колени.

— Держись, девочка. Ну, давай, — словно сквозь вату слышу я слова парамедика. — Давай разряд.

Дашка выгибается дугой. У меня из горла рвется звериный вой.

— Держись, Дашка. Не бросай меня. Только не снова, — выдыхаю я, слушая писк медицинских приборов.

— Время регистрируй... Остановка произошла... Реанимационные мероприятия оказались безуспешными. Сворачиваемся...

— Спокойно, отошли все, — слышу я голос Кости. — Босс, нужно идти. Слышите? Вы ничем не поможете. Не поможете.

Я не понимаю, что он говорит. Ползу к Дашке. Смотрю, как медики сворачивают аппаратуру. Достают черный мешок. Так невозможно.

— Ты же не можешь. Не можешь снова меня кинуть. Ты не можешь, потому что... Потому что я не смог тебя разлюбить. Слышишь? Я не смог. Ты нужна мне. И сыну нужна нашему. Я сдохну без тебя. Только не снова.

— Мужика оттащите от пострадавшей, — слышу сквозь вату чьи-то приказы. Плевать. Вытираю капли дождливые с любимого лица, целую ее в висок.

— Руки все убрали от нее, — Костя. — Отошли. Будьте людьми, мать вашу.

Я сдираю кольцо с цепочки, беру Дашку за руку. Кольцо ей впору. Все те же пальцы чуть пухлые, белые. Они подрагивают. И она теплая. Теплая. Она моя невеста. Моя жена. Моя жизнь.

— Жива. Она жива. Жива, — рычу я, когда меня все-таки начинают оттаскивать от Дарьи двое дюжих полицейских. — Жива, слышите? Да пошли вы. Ну еще раз проверьте, мать вашу.